Аскаленко Владимир Герасимович
(25.04.1926-06.07.2015)

Родился в д. Следюки Быховского района 25 апреля 1926 года. Отец был репрессирован в 1936 году. Служил артиллеристом в Восточной Пруссии. Награжден орденом Трудового Красного Знамени, орденом Октябрьской Революции, медалью «За доблестный труд», Почетной грамотой Верховного Совета БССР; боевыми наградами: орденом Отечественной войны 1 степени, медалью «За Победу над Германией».

Когда мне исполнилось 10 лет, арестовали моего отца – инвалида, участника Первой мировой войны и Георгиевского кавалера. Больше я его не видел. Я и две сестры остались с матерью.

В 1941 году мне исполнилось 15 лет, поэтому на войну не взяли. В Великую Отечественную войну сначала находились в беженцах, в лесу возле деревни Залохвенье. В течение двух лет прятались от гитлеровцев. Потом перебрались в труднопроходимые Годылевские болота, недалеко от деревни Латколония. В начале марта 1944 года там нас обнаружили советские разведчики. От них мы узнали, что немцы отступают. С ними потом и пришли в Следюки. Дом наш сохранился, но без окон и дверей. Во дворе был немецкий блиндаж.

В октябре 1944 года начали собирать всю молодежь, годную к строевой службе. Сначала собирали в деревне, затем в Быховском райвоенкомате. Из Быхова молодежь отправили в Бобруйск, где два месяца обучали военному делу, а оттуда – прямиком на фронт. Так юным артиллеристом я попал на службу в Восточную Пруссию. Там шли жесткие и кровавые бои. В одном из них я получил первое ранение, но легкое. Но вот при втором ранении, зимой 1945 года, осколок засел глубоко в бедре. После пробыл в полевом походном госпитале, затем пришлось пройти курс лечения в эвакогоспитале г. Тула.

После войны возвратился домой уже инвалидом с костылями. Поначалу работал счетоводом в колхозе. Потом окончил Костюковичскую одногодичную школу младших ветеринарных фельдшеров, Климовичский зооветтехникум. После учебы работал ветфельдшером и заведующим фермой, а в 1964 году меня избрали председателем правления колхоза имени Ильича, которым успешно руководил четыре года. Но в 1968 году, вследствие ранения в годы Великой Отечественной войны, ушел на заслуженный отдых.

Белозерова Ева Денисовна
(10.07.1925)

Родилась 10 июля 1925 года в деревне Смолица Быховского района. В 1941-1942 гг. была связной партизанского отряда. В 1943 году вместе с сестрой угнана в Германию, работала там на прачечной фабрике г.Бремена. В 1945 году была освобождена американцами. Вернулась на родину. Семья переехала в д. Воронино. С 1946 по 1948 год училась в Гродненском техникуме советской торговли на факультете бухгалтеров. Была распределена бухгалтером в Могилевский трест столовых и ресторанов. Вышла замуж. Вначале 50-х уехала снова в Гродно, работала бухгалтером в торговле. В 1954 году вернулась в д.Воронино. Родила троих детей. С 1954 по 1980 год работала старшим бухгалтером совхоза Воронино. Сейчас живет с дочерью.

За заслуги перед Родиной Ева Денисовна награждена орденом Отечественной войны 2 степени, медалью «За победу над Германией» и другими медалями.

Мы жили в д. Смолица. До войны я закончила 9 классов, мечтала поступить в медицинское училище. Когда пришли немцы, наша семья, вместе со всеми жителями деревни, убежала в лес. Это было в 1942 году. Лето мы отсидели в лесу, а на зиму пришли домой. Однажды ночью в окно постучали. Это был школьный учитель Денис Быченков. Он был в партизанах, им необходима была связная, чтобы передавать сведения, считать немецкие эшелоны, печь хлеб для партизан. Пришлось пережить карательные экспедиции и Бовецкую блокаду. В 1943 году нас с сестрой и другой молодежью схватили немцы, погрузили в машины и увезли в г.Бобруйск в лагерь. Держали там около 3-х недель. Нас тщательно осматривали врачи, затем погрузили в вагоны для перевозки скота и выпустили нас из вагонов уже в Германии. Отвезли нас г.Бремен. Отправили на распределение. В скором времени туда пришел мужчина, отобрал несколько человек, в том числе меня и мою сестру. Мы работали на прачечной фабрике. Работали там до 1945 года. Освободили нас американцы. Они поместили нас в ангары. Мы пробыли там около 2 месяцев. Уговаривали нас, чтобы мы не возвращались в Россию, но мы хотели домой. Погрузили нас в машины, довезли до Эльбы, а оттуда мы добирались пешком к своим. Когда пришли, нас на ночь поместили в сарай, а утром, в сопровождении военного конвоя, колонной в 100 человек, погнали пешком. Мы были голодными, изнеможенными. По дороге люди стали умирать. Затем американцы нам дали машины. Нас погрузили и повезли в Калининград, а уже оттуда поездом отправили домой. Дома мы старались ничего не рассказывать, так как если ты был в Германии, то тебя не брали на работу. После войны закончила Гродненский техникум советской торговли. Работала бухгалтером в Могилеве, Гродно, а затем приехали с мужем в Воронино, где и проработала бухгалтером до пенсии.

---

Болдасенко Мария Афанасьевна
(1928-2008)

Болдасенко Мария Афанасьевна родилась в 1928 году в д. Селец. Закончила 6 классов.

Когда началась война, мне было 13 лет. Мы сразу вместе с другими односельчанами подались в беженцы, потому что очень жестокие бои развернулись вдоль дороги Могилёв- Гомель.

Остановились вначале в деревне Ямное, а потом перебрались в соседнюю деревню Лагодово. Ночевали где придётся, еду искали себе на местах сожженных домов под углями. Там нас поймали немцы и отправили на принудительные работы, в Австрию. Вместе со мной была ещё девочка Лиза из деревни Лубянка. Название города, где работала – не помню. Хозяйка меня выбрала к себе сама. Работала прислугой у хозяев собственного трёхэтажного жилого дома. Скорее всего это была гостиница, потому что там постоянно останавливались и ночевали разные люди. Я помогала молодой немке убирать в комнатах. По хозяйству им помогал ещё какой-то француз, с которым мы не дружили. Кормили нас хорошо, относились тоже, не били, не унижали. Когда пришло освобождение и русские заняли город, мы решили идти домой, хозяйка дала на дорогу булку хлеба, кусок мяса. С Австрии я попала в Румынию, где пробыла всё лето 1945 года, а осенью отправили домой. В конце 1945 года привезли в г. Быхов. Из Быхова пришла пешком в д. Селец.

После войны работала в колхозе дояркой, воспитала троих детей – дочь и двоих сыновей.

Буканова Иля Никифоровна
(1929 - 10.03.2019)

Родилась 14 января 1929 года в д. Поляниновичи Быховского района. Иле Никифоровне не исполнилось и 13-ти лет, когда её забрали на принудительные работы в Германию. После войны работала в колхозе полеводом, с 1962 года – телятницей. За многолетний, хороший труд неоднократно была награждена грамотами, дипломами, медалями «За доблестный труд» (6 апреля 1970 г), «Ветеран труда» (21.02.1984 г), Знаками: «Победитель социалистического соревнования 1974 года» (14.04.1975 г), «Победитель социалистического соревнования 1977 года» (15.01.1978 г), «Победитель социалистического соревнования 1978 года» (12.01.1979 г), «Ударник 11 пятилетки» (23.06.1985 г).

Когда началась война, мне было 12 лет. Помню, ходили в беженцы в Дорки, а когда Дорки обстреляли, пошли в Слободу. За Палками, возле болота, было много трупов солдат. Когда вернулись в деревню, нашего дома уже не было. Взорвало снарядом и еще два соседских дома. Пошли в дедов дом. Приехали немцы, во дворе поставили кухню. По деревне собирали всех коров и убивали. Нас предупредили и мы свою корову спрятали в хате, в кладовой. Потом немцы выехали из деревни. Приехал карательный отряд, местный житель, который был полицаем, привел немцев в хату. У меня на руках была маленькая сестра Маня 1940 года рождения. Полицай вырвал сестру из рук и меня забрали. Потом парней и девушек посадили на сани и под стражей повезли в Журавичи, затем в Кричев. Потом на машинах до Минска. Затем переехали польскую границу, нас пересадили на поезд. Так мы попали в город Ульма. Высадили с вагонов, куда-то повели. Привели за колючую проволоку концентрационного лагеря, в барак. Бараков стояло много. Утром повезли дальше по Германии. Ехали долго. Остановились только в городе Зинген, неподалеку от Швейцарии. Также повели в концлагерь. Там покормили, разрешили помыться в бане. Началась тяжелая лагерная жизнь. Расселили в бараках по 30 человек. С нами белорусами были украинцы и русские. Рядом, в других бараках, были итальянцы. Работали на алюминиевом заводе. Первых 3 месяца сортировала бумагу, работала по 8 часов. А ведь мне было всего лишь 13 лет. Затем перевели работать на станок. Нужно было здесь работать 12 часов. Работа была изнурительная. Ролики алюминиевой бумаги, которые были очень тяжелые, нужно было поднимать во весь свой рост и заправлять в станок. Затем опускать кожи на центр и резать эту бумагу, из которой делали тюбики, паковали в ящики. Работа была очень тяжелая. Кто рядом работал, друг другу помогали. Из одежды дали зеленые костюмы с юбкой, кому платья. На рукавах был нашит номер 1133. На ногах носили колодямки (верх – кожа, низ – дерево).

Работали посменно с 12 часов дня до 12 часов вечера или с 12 вечера до 12 утра. Часто шел брак – нужно было останавливать станок и заново переправлять. Вот так и работали. За работу платили 5 марок. За них можно было купить только лимонад.

Стали бомбить город Зингер. Немцы на всех заводах вывесили белые флаги. Всех стали грузить в машины. Никто не знал куда повезут. Поднялась паника. Тогда мы решили с лагеря убегать в Швейцарию. Никакой погони не было. Швейцары поселили в подвальном помещении, накормили и повезли в город Бёрн, на карантинный пункт. Там разрешили помыться в бане, дали хорошую одежду, распределили по квартирам. Домой нас швейцары проводили тепло. На прощание накрыли богатый стол, а их дети махали потом флажками с надписями «На Родину». Дали сухие пойки и отправили в Америку, а затем к русским. Ехали домой сначала через Германию, затем через Польшу. Потом Жлобин, добрались в Быхов. На Родину вернулась в сентябре 1945 года. Началась мирная жизнь. Потом вышла замуж за односельчанина Марка Буканова, старшего лейтенанта.

Букетов Павел Иванович
(1919)

Букетов Павел Иванович родился в 1919 году. В 1939 году был призван в ряды Красной армии, а так как до войны работал трактористом его направили по спецнабору в военное танковое училище г. Минска. В 1940 году закончил и был направлен в г.Могилёв на курсы шофёров. По окончании курсов работал в воинской части г. Быхова, подвозил боеприпасы к самолётам. В мае военная часть находилась в лагерях, около города Довска, где и застала Павла Ивановича война.

Наша военная часть по приказанию командования была направлена к Москве, так как там необходимо было усилить оборону столицы. В 1941 году, по приказу Верховного Главнокомандующего, была создана авиационная группа, которая вошла в I-ю воздушную армию. В начале октября, когда оборона Брянского фронта была прорвана фашистами, началось отступление советских войск в крайне тяжёлых условиях. При отступлении мы держали оборону у Волоколамска, а затем направились в сторону Рязани. Шли очень тяжёлые и кровопролитные бои, каждую минуту мы теряли своих товарищей. Однако все мысли были об одном – отстоять Москву. В конце октября враг был остановлен около Воложского водохранилища в районе города Тула. Однако оборонительные бои продолжались, и в конце месяца врагу удалось продвинуться к каналу Москва-Волга. Но вначале декабря ситуация изменилась – Красная армия перешла в наступление. Дальше наша часть в составе I и II Белорусских фронтов освобождали Белоруссию, Литву, сражались под Кенигсбергом.

За эти и многие другие подвиги меня наградили орденом Великой Отечественной войны II степени, медалями «За победу над Германией», «За оборону города Москвы», «Георгия Жукова», «За боевые заслуги», «За взятие Кенигсберга» и множеством юбилейных медалей.

В 1946 году, после окончания войны, был демобилизован из рядов Советской Армии в звании сержанта, инвалидом войны 3 группы.

Когда приехал домой, вскоре женился, работал шофёром в деревне Годылёво на торфопредприятии «Днепровское».

Булочко Федор Николаевич
(01.06.1925)

Федор Николаевич Булочко – уроженец д. Новый Быхов Быховского района, выходец из крестьянской семьи. Великую Отечественную войну встретил в 16 лет, был в партизанском отряде, который в 1943 году воссоединился с Красной Армией.

Когда началась война, мне исполнилось 16 лет. В 1943 году немцы стали угонять молодежь в Германию, я ушел в партизаны. Воевал в составе партизанского отряда, которым командовал И.И. Воробьев. Отряд находился в д. Красный Берег, затем около поселка Дедово. Партизаны выполняли разные задания: взрывали поезда, приводили в негодность железную дорогу. Оружия не было, воевали кто чем. Тяжело было, порой не хватало боеприпасов, но ходили на диверсии. Подрывали железную дорогу на пятнадцатом километре под Рогачевом и Бобруйском. В 1944 году, после соединения с советскими войсками, прошел проверку, был мобилизован. Как молодому бойцу выдали противотанковое ружье весом 20 кг, 20 патронов, две гранаты по 800 г., колонной пришли под Минск. Вот здесь и получил в бою свое первое ранение. «Зацепил» вражеский пулеметчик из подбитого танка. Дальше госпиталь, после него опять фронт. Теперь уже в составе саперного батальона от Белостока дошел до Берлина. Страшно было, ведь сапер ошибается один раз, а немцы установили мины, очень много. Ранение получил 3 июня 1944 года под Минском. Оно оказалось тяжелым, ампутировали стопу левой ноги. 4,5 месяца находился в госпитале, затем попал на фронт в запасной 336 полк в Белостоке. 29 апреля 1945 года, когда подорвался на мине, лишился ноги. На этом для меня война закончилась. Оставалось 9 дней до Победы. Пролежал год в госпитале. В 1946 году, после госпиталя, вернулся в родной Новый Быхов. Здесь я встретил свою будущую жену Анну Семеновну. Поженились, завели хозяйство. Десять лет работал в колхозе кузнецом, затем – сторожем, пастухом, на сенокосе стога метал.

Бондарева Любовь Михеевна

Родилась в деревне Резки Быховского района

На начало войны мне было 14 лет. Всё помню, как сегодня. Сказали, что началась война. Не успела весть разойтись по всей округе, как уже говорят, что немцы в Чечевичах. В лесу, недалеко от деревни Резки, солдаты «встречали» немцев. Они были на танках, а наши с ружьями, вот и попробуй сравниться. Могу рассказать один случай.

А было так: один русский лейтенант – молодой, красивый, сдался немцам и чтобы им угодить, ночью закопал целую яму оружия у нас, за сараем на картофельном поле. Чего там только не было. Только не знаю, один он копал или кто-то ему помогал, но оружия было много. А утром моя мама это обнаружила, сказала мужчинам из деревни и они всё это унесли. А на другой день тот красавец лейтенант привёз целую машину немцев, чтобы забрать то, что было в яме. Мы с мамой в это время были в огороде и когда увидели немцев, мама велела мне бежать, а сама осталась. Я далеко не побежала, было жалко маму, забравшись на чердак сарая, я в дырочку наблюдала, что происходит в огороде. Немцы, обнаружив пропажу, бросились к маме и стали её бить. Потом поставили к сараю, вставили в рот дуло пистолета и допрашивали где оружие и кто его забрал. Она одно твердила: не знаю, но думаю, кто положил, тот и забрал. Переводчик спросил у мамы сколько у неё детей. Она ответила, что четверо, тогда он сказал, чтобы мама призналась, а то её убьют и дети будут сиротами. Но мама стояла на своём: не видела, не знаю, стреляйте, но я не знаю. А мужчины думали, что она всё скажет, и пока её мучили, все ушли в лес. Но её чудом не убили, один командовал: стреляй, а другой – нет. Так её и не убили, только сильно избили.

Помню, как голодали, кушать было нечего. Спасались тем, что что-то сажали в огороде. Как только выйдем картошку копать, налетит немецкий самолёт и стреляет, как ливень льётся. Так мы научились: как услышим звук самолёта, бежим прятаться. Наши Резки сжигали дважды, третий раз разрушили все землянки. Меня угоняли на работу в Салтановку, за колючей проволокой рыть окопы. Тяжёлое было время, уже нет здоровья вспоминать.

Васьков Анатолий Петрович
(1927)

Анатолий Петрович родился в январе 1927 года в г.Быхове, окончил семь классов СШ №2 г. Быхова в 1941 году. Демобилизовался в 1951 году инвалидом второй группы. Пенсия была назначена маленькая, поэтому решил не показывать документы, а устроился на работу. И 36 лет отработал начальником Быховского лесоучастка. После ухода на заслуженный отдых ещё 10 лет работал кочегаром в котельной бывшего военного гарнизона.

К боевым наградам Васькова Анатолия Петровича прибавились награды трудовые – орден Трудового Красного Знамени, орден Дружбы народов, медали.

Когда фашистская Германия напала на нашу страну меня в армию не взяли, я остался в оккупированном врагом городе. Был голод, холод, зверства гитлеровцев по отношению к мирным жителям. Особенно к евреям. Зимой 1944 года советские войска освободили станцию Тощица, а летом 27 июня город Быхов. Нас, семнадцатилетних парней, военные научили своему делу и отправили в д. Сапежинка помощниками офицеров, готовить молодое пополнение к последующей отправке на фронт. Осенью отправили меня военруком в Краснобережскую школу, а в декабре того же года призвали на службу в армию. Служить выпало в учебном инженерно-саперном батальоне, расквартированном в Борисове, вместе с другом Алексеем Драгуновым со станции Тощица. В Борисове учились два месяца. 15 января 1945 года приняли присягу, а в конце месяца с маршевой ротой отправились в войска. И прямо в Восточную Пруссию, на пополнение в 308-й инженерно-саперный полк. Кричать «ура», ходить в атаки мне не приходилось, но бывать под обстрелами вражеской артиллерии довелось неоднократно. Занимался разминированием объектов, полей, проходов и коридоров на нашпигованной минами территории. Бывал даже на передовой. После Победы полгода занимался разминированием, уже советской, Калининградской области. Получил однажды контузию. А дело было так. Втроём направлялись к немецкому блиндажу. Двое бойцов шли впереди, я метрах в двадцати сзади. Бойцы, ничего не проверяя, открыли входную дверь. Мгновенно рванула мина натяжного действия. Они погибли на месте, а меня контузило. Пришлось десять дней лежать в госпитале. До 1946 года служил в Калининграде, потом в Челябинске, в учебном полку тяжёлых танков. Оттуда после учёбы направили в г. Ворошиловград на танковую базу. Ездил в командировки по всему Советскому Союзу, где выпускались танки, получали эти грозные боевые машины, а потом по железной дороге или своим ходом доставляли их в Ворошиловград, откуда танки поступали в войска.

---

Ведерник Аркадий Андреевич
(1925-2020)

Родился в г. Быхове. До войны учился в ремесленном училище при оптико-механическом заводе в Ленинграде. Во время блокады в 1941-1942 гг. отправлен в Казань на авиационно-моторный завод шлифовщиком. После проходил учебу в Куйбышевском военном училище. Был отправлен служить на Украинский фронт шофером-механиком в 817-ом отдельном армейском автобате. Доставлял на передовую снаряды и другие боеприпасы. Участвовал в бою при форсировании Дуная, затем под озером Балатон. Ведерник отличился при освобождении Вены, Будапешта, Горно, Шарвар, а также территории Австрии, Корнейбурга и Флоридсдорф. Дослуживал в Одессе.

В 1948 году возвратился в Быхов. Работал водителем начальника строительного управления аэродрома полковника Косогляда. После, на протяжении 30 лет работал водителем директора завода металлоизделий. Со своей женой Марией Ивановной вырастили трёх дочерей, имеют четверых внуков.

За проявленное мужество и героизм Аркадий Андреевич награжден орденом Отечественной войны, медалями «За взятие Вены», «За взятие Будапешта», «За Победу над Германией», медалью Жукова, а также президентской медалью, приуроченной к 60-летию Великой Победы.

Когда началась Великая Отечественная война, я находился в Ленинграде, где учился в ремесленном училище. Оно тогда располагалось при оптико-механическом заводе. Особенно мне запомнились первые годы войны, блокадные 1941-1942 гг. Был страшный голод, люди умирали десятками. Весь 6-й этаж общежития, в котором я жил, превратился в стихийный морг. Вместе со своими товарищами помогал вывозить и хоронить трупы на Пискаревском кладбище. В это же время, в марте 1942 г., началась эвакуация завода и ремесленного училища на юг. Одну группу учащихся отправили в Казань, другую в Тбилиси. Я попал в Казань, где работал шлифовщиком на авиационно-моторном заводе. Проработал недолго, уж очень хотелось попасть на фронт. Взяли с третьего раза и сразу же отправили в Куйбышевское военное училище. Через полгода отличной учебы вышел шофером-механиком.

Моя военная служба началась с 3-го Украинского фронта 817-го отдельного армейского автобата. Рискуя жизнью, доставлял на передовую снаряды и боеприпасы. В бою при форсировании Дуная от нашего автобата осталась в живых треть состава. Затем было «огненное кольцо» под озером Балатон.

Дослуживать мне пришлось в Одессе. В родной Быхов вернулся в 1948 году.

---

Воробьева Вера Селиверстовна
(1930)

Родилась в д. Лудчицы Быховского района. В 12 лет попала в концентрационный лагерь. Через 2 года была освобождена американскими войсками. После войны вернулась на Быховщину. Работала в колхозе полеводом, дояркой. После замужества переехала в д. Новый Быхов.

Когда немцы пришли в деревню, сразу же начали всех сгонять и заталкивать в грязный вагон. Туда попала и я, двенадцатилетняя деревенская девчушка. В этом вагоне возили скот. Ехали долго, выгрузили нас в Лейпциге. Все в голодном обмороке, грязные. Детей было много. В общем распределили меня на какой-то завод. Работать приходилось около 12-ти часов, а кормили очень плохо. Это была вареная полынь, вода и соль. Как можно было выдержать это. Я постоянно падала от голода в обморок прямо около станка. Руководители лагеря пожалели меня и перевели уборщицей. Но паек-то прежний. Помню, не выдержав больше, я пошла куда глаза глядят просить хлеба. Страшно вспоминать, что пришлось пережить. В лагере находилось скопище людей разных национальностей. Через проволоку работали итальянцы, им посылки присылали откуда-то. Они хоть что-то ели и одежда у них была лучше. Мы, с пришитыми на спине синими колосьями, ходили полоумные от голода и холода. Когда я была на волоске от голодной смерти, мне кто-то из итальянцев протянул через колючую проволоку кусочек черного хлеба. Потом, через 2 года, нас освободили американцы. В течение суток они заняли территорию лагеря, накормили нас и подготовили к отправке домой. Ехали в направлении Львова сначала на машинах, после летели на самолетах. Из Львова поездами добирались до Быхова. Вернувшись в родные Лудчицы, пошла работать в колхоз полеводом, потом дояркой. Спустя несколько лет вышла замуж за механизатора и переехала в д. Новый Быхов. Вырастили четверых детей, а потом и внуки пошли.

Ермолина Ольга Николаевна
(29.04.1926-04.11.2010)

Ольга Николаевна Ермолина родилась в деревне Чечевичи Быховского района 29 апреля 1926 года. Закончила 7 классов Чечевичской школы. В семье была самой старшей и поэтому приходилось вместе с родителями работать в поле и смотреть младших сестёр.

Помню, как перед отступлением в 1944 году гитлеровцы согнали всю молодёжь деревни и повезли в Могилёв. А оттуда в Германию. Остановились мы в каком-то городе, где больных и слабых забрали и как потом оказалось, отправили в крематорий. В это число попала и моя соседка Ольга. Позже приехали другие немцы и разобрали нас кого куда: одних отправили на сельхоз работы, других на фабрики и заводы. Я вместе с несколькими своими односельчанками попала на фабрику «Юнкерс-88» в городе Люденшайд, где мы изготавливали гильзы. Работа была очень тяжелая, кормили нас очень плохо. Отработала я там год. В апреле 1945 года нас освободили американцы, которые предложили нам ехать жить в Америку, но сердцем нас тянуло на свою Родину, в свою деревню. После передачи нас советской стороне пошли допросы.

После возвращения домой, в 1947 году я вышла замуж, родила четверых детей. Научилась кроить и шить. Открыла на дому филиал ателье по индивидуальному пошиву. В 1970 году, когда построили сельский Дом быта, я стала его заведующей, откуда и пошла на пенсию. За свою работу неоднократно награждалась дипломами и грамотами, имею орден Трудовой Славы III степени, медаль «За доблестный труд».

Завальников Михаил Филиппович
(25.05. 1922- 2014)

Михаил Филиппович родился 25 мая 1922 года в д. Новый Быхов Быховского района. Окончил Витебский техникум кооперативной торговли и Высшие курсы такого профиля в Москве. До войны работал в Минске инструктором организационного отдела Белкоопсоюза. Был в партизанском отряде в лесах Рогачевского района под командованием Лебедева. За мужество в рукопашном бою с врагом на реке Проня получил свою первую награду – медаль «За отвагу». За разгром вражеской группировки под Минском – орден Красной Звезды. Второй орден Красной Звезды получил уже в Германии, после того, как сходил парламентером на переговоры с гитлеровцами.

Война для М.Ф. Завальникова закончилась в 80-ти километрах от Гамбурга. Оттуда, в составе запасного полка, попал в Полтаву, с Полтавы – в г. Днепропетровск. В феврале 1946 года демобилизовался.

Стал возглавлять избу-читальню, окончил с отличием Молдавский пединститут, где учился на историческом факультете. В Новобыховской школе Михаил Филиппович проработал 30 лет завучем. С этой должности и ушел на пенсию. В школе занимался поисковой работой. Создал клуб «Поиск». О своей деятельности руководитель регулярно рассказывал на страницах районной газеты “Маяк Прыдняпроўя”.

Война настигла меня в Минске, где я работал инструктором организационного отдела Белкоопсоюза. Во время многочисленных бомбежек города, несмотря на выскакивающие из рам стекла, работники Белкоопсоюза оставались на своих рабочих местах: ждали распоряжений начальства. Несмотря на военное положение и мобилизацию мужского населения, под ружье не стал. Почему? Этого не знаю и сейчас. Начал пробираться на восток. Смог добраться до Оршы, а потом взял направление на Быхов. Посчастливилось. Подъехал до Шклова. Отсюда направился в свою родную деревню Новый Быхов, прошел совсем немного, как посчастливилось вновь - примерно на полдороге догнал грузовик. Так и добрался до дома. Дома находились только родители. Старший брат уже сражался с немецко-фашистскими захватчиками на фронте. После коротких радостных минут встречи подался да старшины сельсовета Митрофана Альховика, который жил по соседству, чтобы определиться, что делать дальше. Да тот этого пока не знал сам. Решили действовать по обстоятельствам.

События развивались быстро. Уже через три дня в деревне появились немецкие мотоциклисты, затеялась стрельба. Жители – кто куда. Моя семья оказалась в поселке Ульяново. Там, в землянке и зазимовали. Когда началось развертывание партизанского движения, я познакомился с кадровыми военными Михаилом Лебедевым и Василием Гадунцовым. Поддерживал с ними связь. А весной, вместе с другими деревенскими парнями, подался в партизаны, в Шапчицкий лес соседнего Рогачевского района. Там базировался партизанский отряд, которым командовал Лебедев, а комиссарил Гадунцов. Отряд рос будто на дрожжах. Неожиданно от него начали отдаляться и создаваться самостоятельные отряды. Так возникли партизанские отряды Ивана Воробьева, Федора Сухова. Активно действовал отряд Аскера Бархозова. Народные мстители уничтожали гитлеровцев, но погибали и сами. Пули меня не брали.

А с востока уже наступала Красная армия и 24 февраля 1944 года в районе деревни Дедова быховские партизаны соединились с ее передовыми частями. Уже в форме советского солдата я освобождал белорусскую землю. За мужество в рукопашном бою с врагом на реке Проня получил свою первую награду – медаль «За отвагу». За разгром вражеской группировки под Минском – орден Красной Звезды. Второй орден Красной Звезды получил уже в Германии, после того, как сходил парламентером на переговоры с гитлеровцами.

Война для меня закончилась в 80-ти километрах от Гамбурга. Оттуда, в составе запасного полка, попал в Полтаву, с Полтавы – в г. Днепропетровск. В феврале 1946 года демобилизовался и вернулся в родной сердцу Новый Быхов. Меня ждали престарелые родители и сестра-инвалид. Ждали как главную надежду и опору. Да и я, бывший солдат, с удовольствием был готов приступить к построению мирной жизни в родной деревне. Но вдруг приходит вызов на работу в Белкоопсоюз на должность инструктора-ревизора. «Что ж ты нас бросаешь сынок?» - взмолились родители. К тому же в Минске не было жилья, сроки его получения в разрушенном войной городе были весьма туманны. А ведь я был уже женат. В Белкоопсоюз ушла телеграмма с отказом. Меня отправили в Быховский райком партии, затем в райпотребсоюз. А потом несколько лет работал заведующим Новобыховской избой-читальней. После окончил исторический факультет Молдавского института. На Быховщину вернулся учителем, семь лет учил детей в Виляховской восьмилетней школе. В Новобыховской школе проработал 30 лет завучем. С этой должности и ушел на пенсию. В школе занимался поисковой работой. Создал клуб «Поиск».

Иваницкий Евгений Стефанович
(1927)

Родился в деревне Глухи Быховского района в 1927 году. В 16 лет, в сентябре 1943 года ушёл в партизаны, в партизанский отряд «За Родину». Награжден Почетной грамотой Верховного Совета БССР и другими трудовыми наградами, орденом Отечественной войны 2 ступени, медалью «Партизану Великой Отечественной войны 1 степени», множеством других медалей.

Родом я из деревни Глухи Быховского района. Когда началась Великая Отечественная война, мне было 14 лет, а в партизаны я ушел 16-летним юношей. В Быховском районе уже были организованы партизанские отряды, куда подались мои друзья. По ночам они иногда приходили домой. Не проходили и мой дом, поэтому я не упустил момент и сразу же пошел с ними. Осенью 1943 года попал в отряд под названием «За Родину», который находился в лесу, в Белыничском районе. Там меня обучили всему, что нужно было знать партизанам и неожиданно для самого себя я начал ходить с опытными бойцами на задания. Помню, первой операцией в которой мне довелось участвовать, стал налет на вражеский гарнизон в деревне Малый Кудин. Гарнизон разгромить не удалось, на помощь пришли немцы и полицаи из Белыничей. Зато порвали их хорошо, даже пленных привели. Вот только радости от этого не было. От фашистской пули погибла комсорг Леночка, совсем молодая девушка. Когда по приказу командира я поджигал бункер, ко мне присоединились две девчонки. Одну из них убила вражеская пуля. Это была Лена. В ночном бою никто не заметил ее гибели. Я был последним, кто видел ее живой.

Партизанская жизнь опасная и тревожная. В любую минуту можно наткнуться на немца. Однажды, недалеко от деревни Заболотье Могилевского района, несколько партизан из отряда, включая меня, переправлялись через речку Лахва до деревни Лепешовка. За речкой натолкнулись на вражескую засаду. Начался бой. Меня тогда оглушило взрывом гранаты. Так я попал в плен. Потом были допросы в гестапо, концлагерь и принудительные работы в Германии.

Отца убили полицаи, мать умерла, брата Гришу (1922 года рождения) убили в д. Глухская Селиба, дом сожгли.

После Победы над врагом работал на демонтаже оснащения немецких заводов и отправлял его в СССР. Домой, в свою родную деревню, вернулся только зимой 1945 года. Началась обычная послевоенная жизнь. Женился, построил дом и вырастил четырех дочерей. Всю послевоенную жизнь работал механизатором.

Космачёв Иван Давидович
(1926-25.06.2013)

Родился Иван Давидович Космачёв в 1926 году в деревне Кипячи Быховского района, которая слилась с деревней Дунаёк и носит её название. Отец Давид Петрович и мать Мария Ивановна воспитывали его, старшего брата Павла и двух сестёр Анну и Агапу. До войны закончил 5 классов.

Во время войны вместе с другими односельчанами прятались от немцев за речкой Греза в лесу, где выкопали себе землянку. Прожили там три года – с 1941 по 1944. Недалеко базировался партизанский отряд М.Д. Грицына. В начале 1944 года партизаны принесли радостную весть о том, что около реки Друть, недалеко от деревни Хомичи, появились передовые части наступающей Советской армии. Все очень обрадовались и решили идти навстречу своим. Когда я запряг в колёса партизанского коня, мы положили свои пожитки и поехали. Дорогу нам перерезали отступающие гитлеровцы и всех кто был, повернули назад, а у нас забрали коня. Всю молодёжь, и меня, в том числе, привели немцы в деревню Лубянка, а оттуда под охраной погнали в направлении Могилёва. Дошли до деревни Селец, там переночевали, а утром пошли дальше. Когда пришли в Могилёв, поездом повезли на Минск, а с Минска – в Германию, в город Атендорн, на фабрику «Федке». Здесь я работал чернорабочим до апреля 1945 года. Выполнял все работы, что говорили немцы. Кормили мало, но относились к нам не очень плохо, иногда даже выпускали в город, посмотреть на их уровень жизни. Только их благосостояние меня не интересовало. Я просил у горожан еды и многие из них мне в этом не отказывали. Они давали не только хлеб, но и к хлебу. Выглядел я тогда в свои восемнадцать лет на тринадцать-четырнадцать. Но однажды я попал на «своего», он на чисто русском языке зло сказал: «Пусть тебе дают есть там, откуда пришёл. Пошёл вон!». Как я понял, скорее всего, это был какой-то недобитый фашистский прихвостень.

В апреле 1945 года иностранцы в форме американского войска нас освободили, всех хорошо накормили, а в мае передали в английскую зону, которая находилась в городе Зине. В начале августа англичане передали всех советских граждан советскому командованию, а оно отправило «вчерашних» узников домой. Я попал на Урал, где строил железную дорогу до 1947 года. Потом вернулся в свою родную деревню и больше её не покидал. Женился в 1948 году на Надежде Анисимовне. Работал в лесхозе вальщиком леса, слесарем по бензопилам, а последние пять лет перед пенсией лесником. Вырастили с женой троих детей.

---

Кравец Марина Андреевна
(03.02.1931– 11.03.2019)

Родилась 3 февраля 1931 г. в д. Лудчицы Быховского района Могилевской области. После года обучения в Могилевском педагогическом училище переехала в Молдавию. 1948-1951 гг. – учащаяся Бендерского педагогического училища в г. Бендеры Молдавской ССР. 1951-1953 гг. – заведующая детским садом в г. Кангаз. В 1953 г. вернулась на Быховщину. 1953-1961 гг. – учитель начальных классов средней школы №2 г. Быхова Могилевской области. С 1961 по 1998 гг. работала заведующей ясли-садом Быховского консервно-овощесушильного завода. В 1998 г. ушла на пенсию. С 01.09.2005 г. – председатель Быховской районной организации Белорусского общественного объединения ветеранов.

Была замужем. Муж – Кравец М.П. умер в 1996 г.

Дети: дочь Иванова Наталья Мироновна – учитель педагогики и психологии, дочь Журавлева Людмила Мироновна – воспитатель-методист, возглавляла дом семейного типа в д. Следюки.

Награды:

• 1966 г. – медаль «За доблестный труд».
• 1968 г. – Заслуженный учитель Белорусской ССР.
• 1970 г. – медаль за доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения В.И. Ленина.
• 1983 г. – настольная медаль за многолетнюю плодотворную работу по пропаганде марксизма-ленинизма и политики КПСС.
• 1985 г. – медаль Народной Республики Болгарии «40 лет Победы в Великой Отечественной войне».
• 1986 г. – медаль «Ветеран труда» (за долголетний добросовестный труд).
• 2008 г. – юбилейная медаль «90 лет Вооруженных Сил РБ».
• 2009 г. – юбилейная медаль «65 лет освобождения РБ от немецко-фашистских захватчиков».
• 2010 г. – юбилейная медаль «65 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».
• 2010 г. – Почетная грамота Совета Министров Республики Беларусь.
• 2012 г. – Почетная грамота Национального собрания Республики Беларусь.
• 2013 г. – Почетный ветеран
• 2014 г. – Орден Почета
• 2015 г. – медаль «За заслуги»
• 2015 г. – юбилейная медаль «70 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.».
• 2015 г. – присвоено звание «Почетный гражданин Быховского района».

«…Была пора и жесткой и метельной,
Была беда у всех людей одна
У нас, тогда девчонок, –
детства не было отдельно,
а были вместе, – детство и война…»

Довоенные 1930-1940 годы. Это было прекрасное время. Наша молодая социалистическая страна хорошела с каждым годом: строились новые города и сёла, заводы и фабрики, школы и больницы. Крепло сельское хозяйство. Казалось, так будет всегда. И вдруг оглушила страшная весть: 22 июня 1941 года на нашу страну вероломно напала фашистская Германия.

Мне в ту пору было 10 лет. До сих пор помню испуганные глаза людей. Ежедневно отъезжали машины с новобранцами. Никогда не забуду, как за машинами с плачем бежали женщины и дети, ведь все осознавали, что видятся, может быть, в последний раз. С этой поры кончилось наше беспечное детство, и мы враз повзрослели.

Много написано и рассказано о тех, кто ковал Победу на фронте и в тылу. «Тыл и фронт едины» – таков был лозунг того времени, и в работу впряглись все, от мала до велика. Работали день и ночь, откуда только силы брались!

Все лето и осень мы работали на поле: пололи хлеба, убирали сено, вязали снопы, копали картошку. Вспоминая военные годы, больше всего в памяти осталось воспоминание как мы, дети, после боя поили молоком раненых солдат, хоронили убитых, стягивая их на палатках в ямы, где маскировались боевые машины. Затем забирали из карманов погибших солдат документы и складывали их в ящики из-под патронов и закапывали их под яблоню в нашем огороде. После войны все документы были переданы в военный комиссариат г. Быхова с целью сохранения памяти погибших в бою солдат.

В беженцах мы жили в партизанской семье. Хозяин дома был связным партизанского отряда. Его дети были в партизанах. Хозяин дома отправил нас с Юзей пойти в соседнюю деревню, где располагались фашисты, велел зайти в каждый дом, под предлогом просить хлеба, сосчитать, сколько их находится в доме. У нас было по две сумки халщевки, в одной из них был маленький картофель. Мы должны были картофель из одной сумки переложить в другую пустую сумку по количеству фашистов в доме. Мы выполнили это задание. Все сведения были переданы связному – хозяину дома. Ночью того же дня сведения о численности фашистов были переданы в партизанский отряд. Через день фашисты были уничтожены, а путь отступления – шоссейная дорога, была заминирована партизанами.

Глубоко в памяти осталось чувство голода. Особенно голодно было зимой, но мы из-под снега копали мерзлую землю, находя не выкопанную на поле картошку, где нам показали жители деревни. Летом мы переходили на «подножный» корм: ели щавель, ягоды, грибы. Было трудно, но мы понимали, что нашим солдатам на фронте во много крат труднее. Все жили надеждой на то, что наш народ победит врага, что кончится война. Мы верили в это и это придавало нам силы.

И вот настал долгожданный счастливый День Победы. В послевоенные сороковые годы, мы, «дети войны», потрясенные необыкновенной и непривычной возможностью спокойно жить, учиться, работать, — буквально были поглощены романтизмом героики патриотизма, любви к своей Родине, стремились что-то делать, чтобы скорее улучшить жизнь. Хотели учиться. Каждый по своим способностям, но шли вперед, к знаниям.

---

Красовский Александр Антонович
(04.02.1924)

Семья коренного жителя д.Виляховка Быховского района Александра Антоновича Красовского жила бедно, в ней воспитывалось шестеро детей. Александр Антонович, закончил всего три класса местной школы, рана начал помогать родителям по дому.

Когда началась война, немцы прошли мимо Виляховки по дороге с Нижней Тощицы в сторону районного центра Быхова. Однажды на этом участке местами заминированной дороги подорвались вражеские мотоциклисты. Через некоторое время появилась конная разведка и немцы стали в бинокли рассматривать левый берег Днепра и за ним лес. И вдруг один из немцев стал падать, его подхватили и отнесли в повозку, и повезли. Оказывается, это наш снайпер увидел отблески от бинокля и подстрелил гитлеровца. Но немцы появились опять. Они подняли в воздух аэростат, в корзине которого сидел немец и рассматривал округу. В это время около соседней деревни Шапчицы по мосту переправлялись наши войска. Об этом немец и доложил своему командованию. Тут же налетели самолёты и разбомбили переправу. Когда немцы начали готовить к отправке в Германию сельскую молодёжь, старшие парни перешли к партизанам. В наших местах командиром партизанского взвода был Василий Козлов. Он и повёл нас в отряд, который базировался в лесу за станцией Тощица. Железная дорога и станция Тощица охранялась не только немцами, но и румынами, и полицаями. Мы заволновались, что можем не перейти дорогу без потерь, тогда Козлов всех успокоил, сказавши, что у него среди охраны есть свои люди и договариваться с ними ему не впервой. Он тут же нырнул в темноту и через какое-то время появился и сказал, что всё в порядке, можем идти дальше. К утру, мы были уже в отряде Лебедева. Пополнение распределили по взводам, меня отправили в помощники к повару. Так и помогал я ему до соединения с частями наступающей Советской армии да конца зимы 1944 года.

На переформировании в деревне Шапчицы Рогачёвского района партизан переодели в военное обмундирование. Объяснив суть дела, командиры повели нас на пополнение в Быховский район, деревню Прибор, где шли ещё бои. Меня закрепили вторым номером к опытному пулемётчику. В одном из боёв немец бросил нам гранату и первый пулемётчик погиб, а я получив осколочное ранение, оказался в госпитале освобождённого города Славгорода. Лечился недолго. Через некоторое время группу раненых, которые поправились, отправили в Могилёв. В освобождённом от немцев Могилёве распределили кого куда, затем отправили воевать дальше. Я попал в состав 256-ой Отдельный батальон правительственной связи МВД СССР. В его составе и дошёл до Берлина. За отличные боевые действия во время прорыва обороны на западном берегу реки Нарэу 17 января мне была объявлена первая Благодарность Верховного главнокомандующего товарища И.В. Сталина. 21 января того же года получил вторую Благодарность за отличные боевые действия в южных районах Восточной Пруссии, взятие городов Нойденбург, Таненберг, Едвабна и Алендорф.

23 января была третья Благодарность за овладение городами Восточной Пруссии –Виленберг, Ольтерсбург, Морунген, Заальфельд, Фрайштадт. Принимал участие я также в боевых действиях за взятие городов Аленштайн, Вормдзит, Мельзак и Хайлисенбайль.

Указом от 2 мая 1945 года мне объявили две новые Благодарности Маршала Сталина. Первая – за взятие города Берлина. Вторая – за ликвидацию окружения вражеской группировки юго-восточного Берлина. Получил я и медаль «За Победу над Германией». А вот медаль «За взятие Берлина» не получил, хотя документы на её получение храню и сейчас. Мне с этой справкой нужно было идти в штаб своего вышестоящего военного формирования, однако события разворачивались так, что вначале не удавалось сходить, а потом, когда стали готовиться к отправке на Родину, от счастья просто забыл.

Справка была следующего текста: «Справка выдана красноармейцу Красовскому Александру Антоновичу в том, что он с 22 апреля 1945 года до 2 мая 1945 года в составе 256 Отдельного батальона правительственной связи МВД СССР принимал непосредственное участие в героическом штурме и взятии Берлина. Справка выдана для получения в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 9 июля 1945 года медали «За взятие Берлина». /Командир 256 отд. Ордена Красной звезды б-на правительственной связи МВД СССР гв. майор /Бабичев/».

Из Германии я вернулся домой в свою родную Виляховку, стал работать в колхозе – пас коров, выполнял по необходимости и другие работы. Вместе с женой вырастили четверых детей – два сына и две дочки.

Кривулькин Семён Исакович
(20.05.1928 – 13.02.2011)

Кривулькин Семён Исакович родился 20 мая 1928 года в деревне Хачинка Быховского района в семье крестьянина. В семье было пять детей, окончил 6 классов.

Война пришла в деревню Хачинка когда мне исполнилось всего 13 лет. Отца моего, Исака Титовича, инвалида на службу не взяли, он прошёл две войны, был царским унтер-офицером и Георгиевским кавалером. Фашисты сожгли деревню и поэтому мы вместе с отцом начали строить новый дом, однако построиться не успели. Когда стали наступать наши войска и приближаться фронт, немцы начали хватать молодёжь для принудительной работы в Германии. Поэтому молодёжь бросилась прятаться в лес и я в том числе. Нас, двадцать человек, немцы схватили в болоте, где мы от них прятались. Вначале отвели в деревню, а затем в Быхов на железнодорожный вокзал, где мы пробыли четверо суток, затем вместе с другими нас посадили в вагоны товарного поезда и под охраной отправили в Германию. Немцы, которые нас охраняли, всё расхваливали, какая хорошая и сытая жизнь ждёт нас в Германии. Нужно только немного потерпеть. Терпели семнадцать суток, пропуская военные поезда, которые мчались на восток с живой силой и техникой, а на запад – с ранеными солдатами. Привезли нас в город Дахау. Там мы вымолись в бане, переоделись в арестантскую одежду, немного перекусили. Затем приехали немцы важного вида и стали себе отбирать рабочую силу. Меня оставили в городе Дахау, в концлагере. Здесь я работал в производственном цеху, который находился на территории лагеря, огороженного в несколько рядов колючей проволокой. Там деревянными молотками загоняли заклёпки в закрылки к фашистским самолётам. И так ежедневно на протяжении двенадцати часов. Потом в лагере появились полицаи и бургомистры со своими семьями, которые убегали вместе с немцами от наступающей Советской армии. Они привезли с собой все свои вещи, ели сколько хотели, жили в отдельных бараках, имели возможность свободно передвигаться по лагерю и выходить за его пределы. Рядом с лагерем стояла мельница, туда они ходили за мукой, а также в город в магазин, прямо в бараке они гнали самогон. Дружно пили самогон, болтались по лагерю и горлопанили разные песни. Однако хочу сказать, что немцы не любили своих прислуживателей-предателей. Однажды я наблюдал такой случай, как один из очень положительных прислуживателей -предателей по фамилии Ересов однажды достал из кармана какие-то бумажки и стал показывать их важному немцу без руки. Как оказалось, это были справки, в которых говорилось о том, что он бургомистр города Полоцка сдал на пользу немецким властям свой дом, коня, пристройки и другое имущество. И сейчас всё это власти обязаны ему вернуть или выплатить денежное вознаграждение. К кому можно по этому поводу обратиться в лагере? Немец-инвалид стал наливаться кровью и неожиданно для всех начал бить просителя ладонью здоровой руки по лицу, что-то приговаривая. Другие полицаи, как по команде, быстренько сунули в карманы такие же бумажки подальше от беды. А вообще другой бы немец мог и пристрелить.

Освободили нас американцы. Они всех накормили, а потом приехало много грузовых автомобилей, в каждую посадили по 30 человек и повезли к нашим. Там все прошли медицинскую комиссию, собеседования. Из двенадцати моих односельчан, восемь парней, в том числе и меня, призвали в действующую армию, а четверых отправили на Родину. Где-то в августе 1945 года мы вернулись в свою родную Хачинку.

После войны женился, вместе с женой воспитали четырёх детей: три сына и дочь. Работал я в колхозе полеводом, потом животноводом, а когда вышел на пенсию 12 лет ещё собирал молоко от населения в деревне, а вообще общий трудовой стаж мой составил 47 лет.

---

Кутаева Полина Трофимовна
(11.09.1924 -01.09.2008)

Родилась 11 сентября 1924 года в д. Ямное Быховского района. В 1941 году закончила Быховское медицинское училище (школу медсестер). Во время войны была медсестрой партизанского отряда №225. Сразу после войны работала в Быховском райздраве, с октября 1945 года – медсестрой в МТС д. Лудчицы. С 1947 по 1980 год работала в детском саду совхоза «Воронино». Замуж вышла в 1952 году, муж был бухгалтером. Вырастили четверых детей.

Война застала меня в моей деревне Ямное. Семья наша была большая: отец с матерью и четверо детей. Немцы появились у нас быстро. Стали кур, овец ловить. Местный активист Павел Короленко с председателем сельсовета Иваном Пироговым ушли в окрестные леса сразу и начали собирать отряд.

Жить в деревне стало опасно. Молодежь стала уходить в лес, к партизанам. Первыми ушли в лес в отряд Киселева сестра Мария с подругой Соней Вашукевич, потом ушли и мы с подругами. В отряде я была медсестрой. Ухаживала за ранеными, обрабатывала и перевязывала раны, выполняла другую работу. Дефицита лекарств не было. Вскоре наш отряд отправили за Друть в Сакинский лес, там пробыли три месяца, после чего началась блокада. Прятались в землянке, в болоте, раненых перевязывали, варили кашу. Было такое, что неделю ничего не ели. Когда возвращались домой, переходили через речку, промочили ноги, я подхватила воспаление легких. Долго болела. Вернувшись домой, увидели с сестрой, что дом наш сожгли. Кое-как дождались весны. А тут и Победа.

После войны работала медсестрой в МТС д. Лудчицы, а затем в детском садике совхоза «Воронино», оттуда и на пенсию ушла.

---

Климов Леонид Тимофеевич

Родился в 1930 году в деревне Дуброва.

Родился я в деревне Дуброва, здесь прожил всю войну и сейчас живу. Когда началась война мне было 11 лет. Сразу же, в начале войны, наш дом сожгли и мы жили в блиндаже или скитались по домам. Однажды немцы загнали нас в другую деревню как беженцев, а когда мы вернулись у нас стали требовать документы. Бургомистр повёл нас к коменданту, мы чуть от них освободились. А так как мы были партизанской семьей, то приходилось скрываться. Моего брата немцы убили.

Горевали, есть было нечего. Однажды всю деревню, всех людей хотели расстрелять, но спас нас Кухарев Ульян. Он был бургомистром и умел говорить по немецки.

В конце деревни жили немцы. Днём люди боялись немцев, а вечером приходили партизаны. Однажды полицейский узнал, что у меня брат в партизанах и избил меня прикладом. Потом связал мне руки и повёл к лесу расстреливать за брата. Я просился, плакал, говорил, что я малой и не знаю, где брат. Они меня отпустили. Что было то прошло, но вспоминать тяжело.

Климова Софья Тимофеевна

Родилась в 1933 году в деревне Резки.

В начале войны моего папу забрали на фронт. Нас было шестеро. Помню, как жгли Резки. Меня угоняли в беженцы в деревню Золотва. Одного моего брата схватил волк, остальные братья умерли, осталась я одна.

Однажды нас всех согнали в гумно, сколько мы там находились, не помню, но было очень страшно, всё время ждали, с какой стороны будут жечь или стрелять. Сидели грязные, голодные, на голой земле.

Забрали у нас немцы и корову. Мама бросилась к сараю, мы за ней, цеплялись за юбку, плакали. Так и остались без коровы. Много ещё чего было. Ребёнком была, а помню, что на войне погиб отец, один дядя по отцу, а другой по материнской линии.

Климова Любовь Романовна

Родилась 1928 году.

В начале войны мне было 13 лет. Я жила на Всенежье. Помню, как немцы стреляли, жгли дома. Меня забирали в Чигиринку копать окопы. Сколько мы копали столько нас били, чтобы быстрее работали. Чудом мы умудрились убежать, помог один мужчина, он знал дорогу. Но домой идти боялись, в деревне были немцы. Мама приносила кушать, мы прятались.

Вдобавок ко всему издевались предатели: били, обворовывали, забирали всё, что было.

Однажды соседка прибежала с кусочком соли и мама спрятала нас всех под пол. Ворвались немцы и стали её искать, так как видели, что кто-то забежал во двор. Не обнаружив никого, обстреляли весь дом, только в пол не стреляли, под которым мы сидели. Видно суждено мне было жить, вот и живу».

Лубенков Егор Павлович
(1924)

Родился в 1924 году в д. Дубовое Быховского района Могилевской области. До войны окончил 4 класса начальной школы. Работал в колхозе. 19 сентября 1940 года ушел служить в армию на действительную службу. Служил артиллеристом в Литовской ССР в 459-ом гаубичном полку. Через 9 месяцев началась война.

Был в городе Товрар на границе между Ленинградом и Германией. Получил приказ идти на Москву. Наше войско попало в окружение немцев. Отстреливались долго. Очень больно было смотреть, как погибают товарищи-однополчане. У нас не хватало патронов, попали в плен. Эта битва проходила под Ленинградом. После плена я еще целый год служил в Армии. Был ранен под Ленинградом в обе ноги, контужен. До сих пор у меня в руке находится осколок снаряда. В госпитале меня подлечили и снова в бой. Дошел до Германии. Какая у нас была радость, когда мы давили эту гадину. Даже страх не ощущали.

Имею награды: орден Отечественной войны 2 степени, медаль имени Жукова, юбилейные медали, знак «Ветеран войны 1941-1945 гг.», медаль «Ветеран труда».

После войны женился, с женой вырастили пятерых детей.

---

Лахтырёв Давид Степанович
(05.01.1930 – 17.11.2008)

Давид Степанович Лахтырёв родился 5 января 1930 г. на хуторе Подкрасница (Красничье) Могилёвской области. В школу ходил в д. Ляженка. В 1939 г., в период ликвидации хуторской системы, родители переехали в д. Следюки. У его матери было 7 сыновей. В семье он был последним ребёнком. В Следюковской школе окончил пять классов.

После войны уехал в г. Клайпеду Литовской ССР. Поступил в ремесленное училище по специальности столяр-краснодеревщик. Окончил училище с отличием. Учась в училище занимался в вечерней гимназии, которую тоже окончил с отличием. Затем поступил в Ленинградский индустриальный техникум и в 1956 г. окончил его с отличием. В том же году поступает в Московский политехнический институт, потом переводится на заочное отделение и уезжает в Сибирь, на стройку в г. Прокопьевск. В Прокопьевске оканчивает университет марксизма-ленинизма. После окончания его направляют в г. Белово Кемеровской обл. Работал завучем в строительном училище, а потом и директором.

В 1964 г. приехал в Белоруссию, немного поработал инженером по технике безопасности в строительном тресте г. Бобруйска.

С сентября 1964 по 1994 гг. – учитель рисования и трудового обучения в Годылёвской средней школе. Заочно окончил художественно-графический факультет Витебского пединститута. В марте 1968 г. избран делегатом съезда учителей БССР. Награждён нагрудным знаком Министерства просвещения БССР "Отличник народного просвещения" (март 1968 г.); юбилейной медалью "За доблестный труд в ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина" (5 апреля 1970 г.); медалью "За освоение целинных земель", знаком "Победитель соц. соревнования" (1975 г.); медалью "Ветеран труда" (1989 г.).

Давид Степанович являлся автором проекта и одним из руководителей строительства памятника погибшим лётчикам в парке им. Е. Д. Гасана и фонтана в пос. Годылёво.

Дыхание войны

Чувствовалось приближение войны. Все говорили о ее неизбежности. В Могилеве строился авиамоторный завод, в Минске авиационный, в Быхове – военный аэродром. Вдоль дорог проводилась телефонная связь, ремонтировались шоссейные и грунтовые дороги, мосты. Работа велась очень интенсивно. С колхозов привлекались специалисты: кузнецы и плотники. Призваны на военную службу учителя. В школах ощущалась их острая нехватка, особенно после воссоединения Западной Белоруссии. В педучилищах были срочно организованы 6-ти месячные курсы из старшеклассников. Новоиспеченные учителя направлялись в школы. После окончания войны они продолжили учебу заочно. По деревням прокатилась очередная волна арестов, «врагов» и подозрительных. Были арестованы и те, кто ранее отбыл срок. В д. Латколония в одну ночь арестовали все мужское население. Разговоры на эту тему не велись. Боялись. После образования Латвийской Советской Социалистической Республики и вхождения ее в состав ССР все арестованные латыши были отпущены без каких-либо объяснений и компенсаций. В период оккупации все латыши уехали на Родину своих предков – в Латвию. В стране была произведена грандиозная перестройка общества: ликвидировано кулачество как класс, ликвидирована хуторская система, закрыты церкви и монастыри, уничтожен командный состав РККА, массовые репрессии мирных граждан. Всерьез военную угрозу подростки не воспринимали. Годами внушали нам, что товарищ Сталин не допустит войны. Чужой земли мы не хотим, но своей и пяди не отдадим. Так что бояться нам нечего. Иногда до темна мы засиживались на завалине, и, почесывая искусанные комарами босые ноги, вели разговор о Мировой революции, после чего откроется небывалый простор действий. Мы будем ездить на Капри, в Индию. Детская фантазия уводила нас в мир нереальных воображений.

О Государственных, трудовых резервах

Страна усиленным темпом формировала создание тяжелой и военной промышленности, а для этого требовались многочисленные квалифицированные рабочие руки. Поэтому в октябре 1940 года Постановлением СНК были созданы Государственные трудовые резервы с подросткового возраста мальчиков и девочек. Набор осуществлялся как добровольно, так и через правоохранительные органы. Срок обучения в ремесленных, железнодорожных и горных училищах – 2 года. В школах фабрично-заводское обучение – 3,6,10 месяцев. Учащиеся находились на полном государственном обеспечении (обмундирование, питание, общежитие, проезд, культурные мероприятия). Строгий распорядок дня. От подъема и физзарядки до вечерней проверки и отбоя. Выпускники системы трудовых резервов считались мобилизованными и по окончании обучения должны отработать по направлению 4 года без права на увольнение. В паспортах ставился особый штамп. Нужно отметить, что в период войны воспитанники трудовых резервов внесли большой вклад в деле разгрома фашистской Германии. 14-15-летние мальчики и девочки заменили призванных и отправленных на фронт с заводов и фабрик кадровых рабочих. На токарных станках, подставляя под ноги ящик, обтачивали головки и корпуса снарядов, на конвейерных линиях собирали стрелковое оружие, противотанковые ружья, минометные гранаты. После изгнания врага с нашей территории страна лежала в руинах. Сотни тысяч подростков остались сиротами, без крыши над головой, без средств к существованию. Родине требовалось в буквальном смысле спасать беспризорников, дать возможность вступить на правильный путь, не допустить к правонарушениям. Во всех городах открывались училища и школы фабрично-заводского обучения, в том числе и районных. Прием осуществлялся без учета образования и без документов (за период войны, оккупации и эвакуации все было утеряно. Архивы не сохранились). Возраст определяла комиссия «на глазок». А в основном, что скажешь, то и запишут. Учащиеся находились на полном государственном обеспечении, получали азы грамоты и, конечно же, глубокие и прочные навыки по освоению профессии. Большинство учащихся впервые увидели на своих кроватях белые простыни. Учились держать в руках вилку. Прогулы и самовольные отлучки были редкой случайностью. Я прошел все это. В свое время окончил Ремесленное училище и индустриальный техникум трудовых резервов на полном государственном обеспечении с 5-ю классами за плечами и без копейки в кармане покинул родные края. И возвратился в зрелом возрасте с высшим образованием.

Ночные посетители

Возле нашего подворья былого хутора был летний загон для колхозных свиней. Здесь были построены времянка и кормопункт. Хуторская жизнь однообразна, поэтому я не упускал случая сбегать к загону. Иногда и ночевал у костра. Вечером из деревни приезжал сторож, а свинарки уезжали. Так происходило изо дня в день. Сторож дед Харитон был большим балагуром. Сидя у костра, он рассказывал различные приключения, в основном комические или эпизоды военного характера, которых он был свидетелем, находясь на фронте 1-ой Мировой войны, а затем в плену в Германии. Сторожу спать не полагается, поэтому дед стремился в разговорах скоротать время с любым собеседником. Хутор наш свезли, но загон остался. Я очень скучал по прежней жизни, поэтому во время летних каникул часто навещал свою малую родину. В одну из таких ночей мы засиделись допоздна. «Висажер» перевалил к югу – признак скорого рассвета. Прилегли у потухающего костра. Дед умолк. Неожиданно дед насторожился. Взглянувши, мы увидели трех человек с оружием, идущих в направлении загона с Мумачинского болота. Все одинаково одеты в незнакомую форму и разговаривают на чужом языке. Незнакомцы наполнили фляжки с кринички, потрогали дедово ружье, но брать не стали, ушли обратно в болото. Притворившись спящими, мы изрядно испугались. Только спустя некоторое время шепотом заговорил дед: «Это немецкие солдаты». Но откуда они в мирное время? Это было в первых числах июня 1941 года.

Начало войны

Со стороны Могилева доносились приглушенные раскаты взрывов. Все небо светилось яркими падающими точками. Одни медленно опускались на землю, а вверху появлялись новые. Это были осветительные ракеты на парашютах. Война! Утром на шоссе появилось интенсивное движение. Объявили приказ о соблюдении строжайшей светомаскировке, всеобщей мобилизации запасников, призывы соблюдать спокойствие, вести борьбу с трусами и паникерами, дезинформаторами и террористами. Строго выполнять все указания и приказы. За несоблюдение будут применяться меры согласно военному времени. Движение на шоссе усиливалось в основном в ночное время. Утром мы обнаруживали опрокинутые в кювет машины: ЗИСы, полуторки, эмки. В лес прибывали войска, красноармейцы в непривычных для нас касках с примкнутыми к винтовкам длинными, четырехгранными штыками. По-булыжному шоссе Могилев-Гомель длинными вереницами по несколько пар запряженных лошадей тащили пушки. Их высокие деревянные колеса, окованные толстыми железными шинами, издавали грохот и неприятный скрежет. Глядя на них, мальчишки восхищались. Вот это да! Силища-то какая! Дубовые спицы в железной ступице не то, что колхозные. А кони! Ну, держись, немец! А через деревню вот уже какой день непрерывным потоком шли беженцы. Избегая попасть под бомбежку, двигались проселочными и лесными дорогами в основном ночью. Шли и по полю, топча созревающую рожь. Все осознавали, что все это достанется немцам. В небе непрерывный гул немецких бомбардировщиков, летящих на Восток. Непрерывные раскаты взрывов и зарева пожаров с ясной остротой давало понять, что идет страшное отступление. Цены на продукты стали невероятно высоки. Некоторые везли деньги мешками. Те не торговались. В большинстве же беженцы шли в том, в чем сумели выскочить из горящих и рушащихся зданий, порой полураздетыми. Многие несли на руках голодных, измученных детей. Отдельные беженцы, видимо семьи руководящего состава, ехали на газогенераторных грузовиках, где в качестве топлива использовались дрова. В критический момент военные начали экспроприировать их транспорт, не обращая внимания на их протесты.

Мобилизация

Днем возле конторы колхоза «Луч» собралось почти все взрослое население. Это были в основном мужчины, ожидающие отправки на призывной пункт, который располагался в лесу под Пропойском (ныне Славгород). Учитель Княшко глубокомысленно смотрел поверх голов собравшихся и вслух подсчитывал, когда наша Красная армия подойдет к Берлину. Учитывая скорость конницы выходило, что война закончится минимум через месяц. Правда, дополнил Княшко, могут быть непредвиденные задержки на митинги и братание красноармейцев с рабочим классом Германии. Говорил он еще что-то, но в это время над головами с грохотом пролетел самолет с фашистской свастикой на фюзеляже. Дав несколько очередей из крупнокалиберного пулемета, улетел на Восток. Это настолько ошеломило людей, что все замерли с открытыми ртами, и только когда самолет улетел, бросились врассыпную.

Первый запах пороха

Особенно любили мы озеро Чернявка. Глубокое, окаймленное с одной стороны могучими дубами и соснами, кустами калины и черемухи, с другой стороны – приднепровским лугом. С высокого косогора открывается неописуемый по красоте уголок белорусской природы. Целыми днями мы плавали в исключительно прозрачных водах озера, прыгали с высокого моста. Катались на лодках, загорали и грелись в чистых песках, пили до коликов в зубах холодную воду родника, бьющего из-под куста черемухи. Старшие ребята разъезжались. В Чернявку приходило новое пополнение мальчишек. И так год за годом.

4-го июля немец подошел к Днепру. На несколько дней воцарилось напряженное спокойствие. Обе противоборствующие стороны настороженно следили друг за другом. Как и в прошлые мирные дни, мы решили искупаться. В самый разгар землю потряс взрыв страшной силы. В порядке десятка метров от берега земля вздыбилась черно-огненным султаном. Следующий снаряд рванул в мелководном заливе, третий сделал перелет. Все ребята бросились в лес, даже те, кто не успел схватить одежду. После этого военные запретили ходить не только к озеру, но и в лес вообще. Через день жителям Следюков предложили временно покинуть прифронтовую полосу. Мы переехали в Давыдовичи.

Тревожная ночь

Гром артиллерийской канонады все возрастал. В один из вечеров со стороны Следюков небо засветилось множеством разноцветных ракет. Разбили наших. Через некоторое время на колхозном клеверище появились десятка три лошадей с хомутами и шлеями. Некоторые с седлами, но без всадников. Ближе к полуночи, не разбирая дороги, прямо по колхозной ржи повалила наша пехота. Мокрые, запыленные солдаты, стараясь не глядеть в глаза плачущим женщинам, направлялись через болото в сторону Чаус. В эту ночь никто не спал. Утихла канонада и это еще более встревожило людей. Каждый понимал, что скоро здесь будут немцы. Утром часа в 4 со стороны Ляженки послышался звук мотора. Хата деда стояла 2-ой от края деревни. Появился мотоцикл в непривычном зеленом обмундировании немецкой армии. Проехал по пустой улице, а затем резко развернулся и на предельной скорости помчался обратно. Примерно через час послышался нарастающий гул моторов. Вот появился первый танк, второй, пятый, десятый. Сколько же их? Танки шли обочиной, а по дороге вездеходы с артиллерией, сотни машин с пехотой, легковые с офицерами, мотоциклы с колясками.

Установив артиллерию, немцы отогнали ураганный огонь. Весь косогор колхозного поля в направлении Лисичника и Суток полыхал от разрывов тяжелых шрапнельных снарядов. Появились наши пленные. Они стояли плотной толпой, пугливо озираясь по сторонам. Многие, видимо, не могли еще толком осознать, что же произошло.

Без звездочек, без знаков различия и ремней. Растерянные, затравленные. Непривычно было видеть этих изможденных, с окровавленными грязными повязками людей, а совсем недавно бравых, щеголеватых красноармейцев. Офицер с высокой тумбы через переводчика, объявил: - Юда, коммунист, комиссар, шаг вперед. Никто не шелохнулся. Тогда вытолкнули несколько человек и прикладами погнали за гумно. Послышались выстрелы. Остальным военнопленным приказали запречься в колхозные телеги. Немцы с хохотом уселись и под музыку губных гармошек двинулись по деревне. На первой телеге впереди шел рыжий длинноногий немец с оглоблей в руках. Улица была песчаная и пленные, напрягая последние силы, бегом покатили в конец деревни. – Гие, гие! Шнель, русь швайн! – выкрикивал рыжий. А с хат выбегали с фотоаппаратами, стараясь запечатлеть на память экзотический эпизод. На следующий вечер небо над Давыдовичами озарилось множеством разноцветных ракет. Наши разбиты. Рано утром бронированная армада двинулась на Восток, оставив после себя одиннадцать могил с березовыми крестами. На каждой могилке каска. Мы начали хоронить своих. Их было очень много и не удивительно – наш пехотный полк стоял насмерть на пути Гудермана. Никто их не считал и не смотрел документы. В воздухе стоял приторно-слащавый трупный запах, такой неприятный и тяжелый, что не каждый мог долго задерживаться. Все старались поскорее присыпать прямо в окопе или столкнуть в воронку от снаряда.

Временные квартиранты

После окончания боя и ухода немецких войск из Давыдович, в доме дедушки Тихона Ивановича появились два человека в гражданской форме. Чужих прохожих людей тогда было много: рабочие, студенты, окруженцы, беженцы. Они помогали деду по хозяйству, заготовили поленницу дров, починили забор. Настал день, когда они покинули дедову хату: – Прощай, дед, – сказал один, – спасибо за хлеб-соль! Вот вам память о нас ложка и полотенце солдатское. Больше у нас ничего нет! Я командир полка, а это, –взглянув на товарища, начальник штаба. Полк разбит. С этим и ушли. Сказали, что пойдут догонять фронт.

Как сложилась судьба этих людей? Где сложили свои головы: в открытом ли бою с врагом или были расстреляны своими. Окруженцев и бывших пленных Сталин не жаловал. А сколько таких было в то горячее время.

Солдатская судьба

На третий день оккупации левобережья Быховщины я возвращался из Давыдович в Следюки. Избегая встречи с немцами, шел окруженным путем по бездорожью. Но миновать единственную дорогу через Годылевское болото, по которой непрерывным потоком двигались немецкие войска, было сложно. Не доходя до мостика через канаву, соединяющую Большое и Малое озера, неожиданно впереди меня из кустарника вышел наш солдат с винтовкой за плечами и поднял вверх руки. Два вездехода, в кузовах которых сидели немецкие солдаты, прошли не останавливаясь. С кузова третьей машины прозвучал выстрел. Солдат вздрогнул, медленно опустил руки и с подкосившимися в коленках ногами рухнул в грязь. Проезжая мимо, один немец выставил на меня указательный палец и что-то выкрикнул. В кузове раздался дружный хохот. В целях безопасности я сменил курс и двинулся в обход по тропинке со стороны Латколонии. Изрядно уставший, я присел на мягкую кочку и чуть было не задремал, но близкие выстрелы заставили вскочить на ноги. Сквозь редеющие кусты увидел нашего солдата. Он как-то медленно наводил винтовку на пролетающие самолеты и, не целясь, стрелял. Солдат сидел среди густой травы, опустил ноги в канаву. Ручейки пота отставляли грязные следы на измазанном торфом и запекшейся кровью лице. Солдат протянул мне фляжку с просьбой набрать воды. Я подумал, что мог бы сделать это и без моей услуги, но отказать не посмел. Когда наполнил фляжку и начал подниматься из канавы, вдруг заметил, что у солдата нет ноги. С разорванного окровавленного галифе торчала голая кость. Солдат жадно пил. Попросил еще. – Когда оторвало, сгоряча еще бежал, – начал рассказывать он, а вот через канаву уже не смог. Так и сижу здесь. В это время впереди моего пути раздались автоматные очереди. – Немцы! Иди, парень, а то обоим нам тут каюк будет, – беря в руки винтовку, сказал солдат. – Не вздумай только убегать, убьют, – уже повелительным голосом прокричал он мне вслед. Немцев я заметил не сразу. – Хальт! – раздалось в стороне от тропинки. Один фриц подошел ко мне и, держа палец на спусковом крючке автомата, что-то сказал своим. Немцы двинулись дальше. Время от времени появлялись и исчезали среди густого кустарника их угловатые каски. Я остановился, переживая за судьбу солдата. Сможет ли он укрыться? Но вот грохнул выстрел из трехлинейки. Второй слился с трескотней автоматов. И тишина. В войну мне только один раз пришлось проходить по этой тропинке. На этом памятном месте стоял покосившийся примитивный крест из двух полусгнивших палок, связанных между собой лозовой корой. А на краю болота – две могилы с березовыми крестами рогатыми немецкими касками. Неизвестный солдат до конца оставался верным присяге своей Родине, не опозорил славного имени советского воина.

Забавный случай

В Следюки немцы пришли на Петров день. Наши солдаты, отстреливаясь, отходили по колхозной ржи в сторону Перекладович. По косогору, где нынче сельский Совет, шли пехотные цепи немцев. В это время Петя (фамилию сознательно не указываю) услышал нарастающие автоматные выстрелы, выбежал из своего дома и бросился по задворкам, стремясь укрыться в соседнем погребе. На пути оказалось не засыпанная яма снесенного туалета. С разгона залетел по грудь. Страх помог найти силы выбраться из зловонной ямы и на втором дыхании влетел в погреб, набитый до предела женщинами и детьми (погреба раньше делались со ступеньками и входной дверью). Петя проскользнул в задний угол и замер. Во дворе стояла изнурительная жара, поэтому в погребе было не продохнуть, но на это никто не обращал внимания. Но вот вдруг все почувствовали какой-то неприятный тяжелый запах. – Газы, – прошамкал дед «Дубок». Вмиг поднялось столпотворение: заголосили бабы, завизжали дети. Потом кто-то впотьмах нащупал рукой липкую одежду Пети. Когда выяснили обстоятельство, дед успокоил: – Тихо, бабы, это никакой не газ. От этого запаха еще никто не умирал. После такого нервного стресса все смотрели на Петю, как на героя, спасшего им жизнь. Забегая вперед скажу, что в 1943 году Петя и еще несколько таких же парней из Следюков, Кузькович, Латколонии уехали вместе с немцами. Никто не вернулся. Об их гибели можно только предполагать. Скорее всего их перестреляли наши солдаты. К немецким пособникам у них был свой особый счет.

Назначение старосты

Однажды в теплый летний вечер подъехала легковая машина. Вышли трое немецких офицеров, один на чисто русском языке начал говорить об очередных победах немецкой армии и, естественно, о колоссальных потерях красных. Дескать 7-го ноября в Москве на Красной площади будет произведен парад немецких войск. Будет воздвигнут грандиозный памятник Победы над Советским Союзом. Скоро к вам придет германская гражданская власть, будет создан новый порядок, а вы должны честно трудиться на империю, помогать германским властям выявлять места, где бандитизмом стремятся продлить свою жизнь иуды, коммунисты, комиссары. В конце выступления оратор предложил избрать старосту деревни. Офицер остановил свой взгляд на высоком стройном старике. – Вот вы и будете старостой! Старик сделал попытку отступить в толпу, но было поздно. – Поздравляю, господин староста, – козырнул и крепко пожал руку. Тоже самое проделали и другие офицеры. Глядя поверх голов собравшихся, офицер начал свою концепцию: – Староста добросовестно выполняет приказ германских властей. Слово старосты – закон для всех жителей деревни. Вам необходимо усвоить следующие требования германских властей. За малейшее нарушение нижеперечисленных требований – расстрел!

1. Хождение с деревни в деревню без разрешения.
2. Укрытие иуд и коммунистов.
3. Пособничество бандитам-партизанам.
4. Срыв и недопоставка налога.
5. Саботаж.
6. Уклонение от повинности и неповиновение властям.
7. Диверсии.
8. За убийство немецкого солдата будет уничтожена вся деревня вместе с жителями.

Офицер сделал оговорку, что эти суровые законы имеют силу в период военного времени и направлены исключительно в защиту интересов русских тружеников, которые долгие годы томились под ярмом большевизма и в лице фюрера нашли своего освободителя. С этим и уехали.

– Ничего себе свобода, мать твою…, – проворчал новоиспеченный староста!

Полицаи

Фронт далеко откатился на Восток. За ним двинулись и тыловые части. Только в крупных населенных пунктах (Следюки, Воронино, Грудиновка) немцы оставили свои гарнизоны. Вокруг них начали создаваться полицейские участки. Полицаев было много. Это бывшие зеки, ворюги, охочие до дармовщины и прочая шваль. Немцы их щедро наделяли лучшими участками колхозной земли. Их не привлекали к принудительному труду, освобождали от угона в Германию. В Следюках полицейский участок располагался в клубе. Круглосуточно расхаживал патруль с белой повязкой на руке и винтовкой за плечами. На дороге при въезде были установлены пулеметы «Страж порядка». Полицаи похаживали, гордо закинув голову, попыхивая дешевой немецкой сигаретой – знак большого преимущества перед односельчанами. С куревом в первый год войны, пока начали выращивать самосад, было очень туго. Особенно страдали старики. Обычно подростки выпрашивали для них у полицаев. Случалось при неосмотрительном обращении «товарищ полицейский» в ответ неслось: – Я из тебя вышиблю большевистский дух, щенок! – тамбовский волк тебе товарищ. – Простите господин полицейский, перепутал.

Между партизанами и полицейскими шла непримиримая вражда. Характерно, что многие знали друг друга. До войны вместе учились или работали. Иногда дело доходило до курьезов. Заходит в хату полицейский: - Где батька, в банде? – Не знаем, господин полицейский, немцы угнали. – А сапоги его где? – У него их никогда не было. – Как не было? Мы перед самой войной вместе с ним покупали их в Быхове. А ну ищите, если жить не надоело!

Партизаны в отместку за грабежи сожгли Кузьковичи, Перекладовичи, Давыдовичи, где размещались полицейские участки. Уцелевшие полицаи вместе со своими семьями убежали в Следюки. Партизаны не жаловали «Бобиков». Расстреливали, включая и отпрысков. Следюки стали напоминать «Запорожскую Сечь». В этой связи партизаны предусмотрительно не стали рисковать. Это и спасло полицаев от возмездия. После освобождения полицейские, получив срок, пошли корчевать тайгу, добывать уголь. Те, кто не был на службе у фашистов, были мобилизованы и отправлены на фронт. Полицаи, отмотав срок, а многие по амнистии, вернулись домой живыми и невредимыми. С фронта вернулись не все, да и те искалеченные.

Самооборона

Кроме полицейских, в Следюках был создан отряд самообороны из 15-16-летних юнцов. В их обязанности входило охранять доступы подходов в деревню, патрулировать по улицам, пресекать хождение в комендантский час, выявлять уклоняющихся от работы, следить за действиями партизан, агитировать молодежь для выезда в Германию. Это были в основном те, кто любил верховодить, а также поживиться за чужой счет. Вместе с полицаями они принимали участие в грабежах соседних деревень: Смолицы, Ветренки, Красницы и др. Вечером, довольные, они возвращались с богатыми трофеями, радостно встречаемые домочадцами. Но впоследствии начали натыкаться на засады партизан и тогда возвращались поодиночке, без обоза и частенько не все. Вылазки «на партизан» прекратились. Окончательный распад самообороны ускорился после первых активных действий партизан. Эту шпану даже не судили после освобождения.

Возвращение из эвакуации

Люди увидели пепелища и немногие уцелевшие дома без окон и потолков. Из живности на все Следюки уцелела одна лишь корова и ни одной лошади, поросенка или курицы. Оставшихся в живых мужиков в первые же дни призвали в действующую армию и отправили на фронт. Всех поголовно, кто в 41-ом попал в окружение и вернулся домой и тех, кто бежал из плена, и тех, кому в начале войны было 14-15 лет. В колхозе остались одни женщины и подростки. Все семьи в то время были многодетными. Нас освободили в 44-м, но война продолжалась. Фронт требовал больших средств и сил для полного разгрома врага. Работали в колхозе за пустой трудодень и никто не жаловался. Все понимали, что на фронте труднее. А здесь хоть и голодные и полураздетые, но не слышен леденящий душу вой падающих бомб и жуткий посвист пуль и снарядов. Во время эвакуации поле никто не пахал, а рожь к зиме надо было посеять во чтобы то ни стало. Этому призывала Родина. Об этом постоянно напоминали инструкторы райкома партии, неотлучно находящиеся в закрепленных за ними колхозах. Из глубины страны в освобожденные районы шли эшелоны с семенным фондом. А с Быхова подростки носили зерно в сумках. Транспортные средства отсутствовали. Зерно отпускали прямо из вагона. Кто меньше ростом – ведро, кто чуть повыше – два. Несешь землю, еле переставляя грязные уставшие ноги с подступающей тошнотой от голода, а на колхозном поле куда ни посмотришь, везде женщины с лопатами и сдвоенные шеренги в упряжках плуга. В плуг упрягалось восемь женщин. Это норма. Девятая, кто постарше, за плуг. Здесь легче. Меньшим составом не потянешь. Поле то запущенное. Подходя к деревне, угадываешь своих матерей. И вроде бы уступала усталость, охватывало какое-то внутреннее удовлетворение от того, что сейчас твои зерна лягут во вспаханную землю, чтобы на следующий год янтарными сухарями лечь в вещевой мешок солдата или в виде пятисотграммовой порции на стол рабочего.

Колхознику не положено ничего. У него приусадебный участок и дары дикой природы. Это тоже много чего значит. В продовольственных и промтоварных магазинах все по карточкам, а они колхозникам не положены.

Продолжение учебы

Осенью 1944 года в Следюках открылась начальная школа, в сентябре 45-го – семилетка. Мы, ребята-переростки, пережившие ужасы войны, а многие потерявшие родителей, переступили порог школы и сели за самодельные парты, сколоченные своими руками в виде столов из необстроганных досок и скамейки, рассчитанные на пять человек. Писали на обрывках газет и оберточной трафаретной бумаге. Чернила приготавливали из ягод. Была одна книга по русскому языку без обложки и то у учителя. Все были переростки, но как жадно тянулись к учебе. В окнах вместо стекол сами ученики установили донышки из разбитых 3-х литровых банок. По одному на раму. Остальное наглухо заколочено. Освещением служили коптилки из гильз зенитных снарядов. Но мы выжили, нас сплотила школа, труд и дружба. После пятого класса почти все мальчики ушли в ремесленные училища получать рабочую профессию. Девчонки, у кого позволяла возможность, продолжали учебу в средней школе. Ежедневно ходили по бездорожью в Грудиновку. Дети погибших родителей освобождались от оплаты за учебу в средней школе. Через год платное обучение было отменено.

Памяти друга

Деревня с красивым названием Красница была уничтожена немцами в июле 1942 года. Ее сожгли со всеми жителями. В Краснице жил мой друг детства Коля Тумаков. Их хата находилась в километре от нашего хутора на самом краю болота. Его отец был портным и мы часто пользовались его услугами. Это и сдружило нас с Николаем. В одно прекрасное утро в Красницу нагрянул карательный отряд. Среди фашистов были и русскоговорящие, которые верой и правдой служили фюреру. Эти были намного страшнее фашистов. От немца можно было легко спрятаться, обмануть, в конце концов, но от «своего» ни спасало ни то, ни другое. Деревня была окружена автоматчиками. Каратели разошлись на несколько человек к каждому дому и начали всех загонять в помещение. Проходя через сенцы, Николай вскочил на чердак и спрятался за дымоходом. В хате раздались автоматные очереди. Было слышно, как со стоном упала на пол мать. Спустя некоторое время прогремел взрыв гранаты и в тот же час послышался треск горящей соломенной крыши. Когда чердак наполнился дымом, Николай проделал в старой крыше дыру и выскочил на огород. Там и пролежал под сплошным покровом дыма до самого вечера. Из горящего сарая были слышны крики деда. Его живым бросили в огонь. Изредка доносились одинокие выстрелы. Каратели добивали укрывшихся в огородах людей. Это в основном были подростки, сумевшие выскочить из горящих хат. Живыми остались только те, кто косил траву на болоте, или пас скот. За ними полицаи отправляли гонцов якобы на собрание. Тех, кто поверил и вернулся, постигла участь как и остальных жителей. К вечеру от деревни остались одни головешки. В воздухе держался зловонный запах сгоревших человеческих тел. Жуткое зрелище. Кое-где слышался вой уцелевших собак да мяуканье кошек, оставшихся в одночасье бездомными. Николай жил в Следюках у своей тети. Он отличался от сверстников врожденными способностями, мастерски отливал от алюминиевых обломков сбитых самолетов ложки, вилки, тарелки. Изготовлял расчески, гребешки. В 1944 году, после освобождения нашей территории, Николая определили в Оршанский детдом. Отыскался и отец. Он часто писал с фронта письма, всячески морально поддерживал сына. Однако не долгой была радость Николая. Весной 1945 года пришла похоронка. Затуманившими от слез глазами Николай прочитал строки: «…гвардии сержант Тумаков пал смертью храбрых…». К вечеру того же дня Николая не стало. Разрыв сердца – констатировали врачи его смерть. А ведь из него мог бы получиться замечательный рабочий, талантливый инженер или хороший педагог! Мог бы!..

Бесславный конец

Однажды местные полицаи из Осовца поймали партизана. Заперли его в погреб и отправили гонца к немцам в Воронино. Днём по тем временам ходить было не безопасно. Могли убить, кто угодно и кого угодно, как немцы, так и партизаны или просто вооружённые бродяги. Поэтому полицай две ночи добирался по бездорожью окружным путём до комендатуры. Партизаны, переодетые в немецкую форму, подкатили на лошадях к полицейской управе. Собрал всех полицейских «офицер» через «переводчика» и, поблагодарив за службу фюреру, пригласил на собрание. В сенях дюжие хлопцы, оглушив прикладом, отнимали оружие и вталкивали в хату. Потом всех расстреляли. В живых остался только один полицай. Позже он рассказывал, что когда открыл люк погреба, случайно заметил у нагнувшегося над люком немецкого офицера орден Красной звезды под шинелью. Рванул в толпу, чтобы не подстрелили и пользуясь суматохой, скрылся. Среди полицаев погиб и мой одноклассник Филиппов Дима. Не знаю, что побудило его сказать неправду «переводчику», что он тоже помогал ловить партизанов. Видимо захотелось щегольнуть или заполучить знак благодарности – немецкую сигарету. – Помогал? Шагай в хату! Расстреливал тот же партизан. Часа через два подкатили грузовики с немцами. Народ разбежался. Кто знает, что у них на уме после этого. Так бесславно закончил своё существование полицейский гарнизон.

Спустя некоторое время, в одну из ночей, партизаны расправились с полицаями деревни Давыдовичи. Тех, кто попался на мушку, перестреляли. Заодно сожгли и саму деревню. Немногие уцелевшие полицаи бежали в Следюки под крыло местного гарнизона.

Наивность

Немцы стремились превратить нас в рабов. Не получилось! С первых дней оккупации стал вопрос чем заняться. Фронт откатился далеко на Восток. За ним потянулись и тылы, оставив только в крупных населенных пунктах только свои гарнизоны. Школы закрыты, колхозы распущены, в деревне безвластие. Взрослые собирались группами и вели разговор о создавшейся ситуации. Зато подростки были настроены более оптимистически. В зимнее время почти весь световой день проводили на горке, катаясь на самодельных лыжах. Однажды морозным февральским днем 1942 года к Следюкам подкатили две легковые машины. С первой вышел пожилой офицер и солдат переводчик, со второй дама средних лет с двумя подростками – девчонка и малец, примерно нашего возраста. Великолепно одетые. Мы как замороженные смотрели на их одежду и обувь, о которой нам не снилось даже во сне. Оба подростка равнодушно и надменно прошлись мимо нашей ватаги. Никто даже не взглянул в нашу сторону будто бы мы и не люди, а кусты диких лопухов. Офицер разослал на капоте карту и начал что-то рассматривать, а солдат подозвал меня и спросил, знаю ли я, где находится хутор Павловка и расположенное там немецкое кладбище. Я ответил утвердительно. – Поедешь с нами, покажешь. Я по наивности подумал, что впервые прокачусь на легковушке. До войны два раза мне пришлось проехать на «полуторке», да еще на тракторе. Однако вместо кабины немец-подросток открыл капот багажника и жестом руки повелел садиться. Там было запасное колесо, канистра и разные железки. Переводчик объяснил, чтобы в нужном месте постучал. Мне было приказано идти первым и протаптывать стежку среди сугробов, а потом очищать снег вокруг крестов и протирать на них надписи. Зима 1941-1942 гг. была суровой и снежной. Из-под снега торчали только верхушки березовых крестов. Где-то на середине второго ряда офицер остановился. Весь побледнел, затем снял фуражку, закрыл ей лицо и заплакал. – Чего остановился? Откапывай, –услышал я повелительный голос переводчика. И передай старосте деревни, чтобы кладбище немецких солдат ежедневно тщательно очищали от снега. Возвращались уже в сумерках. Я шел последним. Подойдя к машине, собрался занять свое место в багажнике. Уже успел закинуть ногу, но в этот момент руки обоих подростков схватили меня за шиворот и так рванули, что я оказался в глубоком кювете, при этом что-то громко и злобно выкрикивали на своем языке. Из всего сказанного я разобрал только «Руст швайн». Взревел мотор, обдав меня перегаром из выхлопной трубы, машина рванула с места. Я поплелся пешком, еле передвигая по рыхлому снегу тяжелые, неуклюжие лапти, сработанные из старой автомобильной покрышки. С горечью и досадой смотрел вслед удаляющимся машинам, а в голове стучали молотчки: «Руст, швайн, руст швайн».

Партизаны

До сих пор существуют противоречивые взгляды об их действиях в период войны. Давайте взвесим все «за» и «против». В отличии от солдат, партизаны все были добровольцами. Их возраст не ограничивался определенными рамками. Партизанами становились и 12-летние, и глубокие старики. Медкомиссия никого не ограничивала по состоянию здоровья. Ее вообще не существовало. Партизаны воевали в окружении врага. Их никто и ничем не обеспечивал, в особенности в первые годы войны. Оружие, боеприпасы, продукты питания, одежду, медикаменты, соль добывали самостоятельно в бою с врагами или «экспроприировали» у местного населения. А что делать? Надо же одеваться, обуваться, да и есть хотя бы 1-2 раза в сутки. Были случаи, когда под видом партизан действовали и мародеры. Партизаны дислоцировались обычно в глухих лесных урочищах и болотах. Приходилось иногда неделями не раздеваться, месяцами не посещать баню. Остро стоял вопрос где размещать раненых, чем их лечить. Партизаны действовали дерзко. Минировали, нападали, стреляли из-под угла. Пленных не брали. А что с ними делать? Вели бой на уничтожение. Немцы считали их бандитами и не приравнивали к солдатам. Взятых в плен расстреливали всех поголовно, в том числе и их родственников, включая малолетних. Потери среди партизан были большие. Против них немцы использовали авиацию, артиллерию, танки. В фашистских концлагерях партизан долго не держали. В Германию на принудительные работы не отправляли. Мало ли что они могли там натворить. Поэтому всех поголовно уничтожали.

Будни военного времени

К концу 1943 года фронт приблизился к левобережью Быховщины. Все население было эвакуировано за Днепр. Со стороны Прибора и Красницы слышались непрерывные орудийные раскаты. По ночам линия фронта вырисовывалась сполохами осветительных ракет. Эвакуированные следюковцы вынашивали надежду, что к моменту половодья немец оставит удерживаемый им небольшой плацдарм на левом берегу Днепра. 60 семей, соблюдая чрезвычайную осторожность, начали по ночам перебираться в леса левобережья. Обосновались лагерем в густом еловом лесу. Ели защищали от пронизывающих холодных ветров, осадков и одновременно служили незаменимым материалом для устройства шалашей. В центре шалаша круглые сутки горит костер. В ночное время особое внимание уделялось светомаскировке. Самолеты обоих противоборствующих сторон постоянно висели в воздухе. Днем расположение лагеря демаскировал дым. Приходилось уменьшать пламя костра несмотря на ужасный холод. Спали не раздеваясь, по кругу, ногами к костру. Так теплее, да и намокшая за день обувь немного подсыхала. А ведь многие были с грудными детьми. В лагерь начали наведываться партизаны. Их первейшая просьба – это деготь для лечения чесотки. За ним я и отправился в Залахвейно, а заодно и перевести к партизанам местных ребят. Я временно обосновался в бане, расположенной в глубоком, заросшем кустарником овраге. Ребята, которых я должен вести за Днепр, скрывались в двух крайних дворах. Шло время, а в условленное время почему-то никто не появился. Один из наших пошел выяснять причину задержки. Минут через десять послышался топот по косогору. Один из ребят, вбежавший в баню, что-то крикнул, но разобрать уже не успели. За стеной грохнули взрывы гранат, а потом резанули пулеметные очереди. От трассирующих и зажигательных пуль стало светло как днем. Я упал на пол. Стрельба продолжалась с нарастающей силой. Грохнул взрыв гранаты где-то наверху. И с провалившегося потолка посыпались опилки и песок. Я услышал как скрипнули раненые ребята. Это послужило к действию. Во двор выскочил дед, он умел разговаривать по-немецки. Что там произошло, но огонь поутих, а потом прекратился. Ворвались немцы, начали всех обыскивать. В деревне немцев не было. Но так совпало, что в эту злосчастную ночь на фронт двигалось воинское подразделение. На них и напоролись наши ребята. Отстреливаясь от обрезов, они скрылись в прибрежном кустарнике, а тех, кто находились в бане, немцы сдали в комендатуру д. Седич. Ночью кроме деда и двух раненых, мы сбежали через соломенную крышу сарая, куда нас заперли немцы, предварительно облив холодной водой. Я забежал в баню, чтобы забрать одежду. Баня имела удручающий вид. Полусгнивший сруб был так изрешечен, что просматривался насквозь. Одна балка и некоторые бревна оказались полностью перерезаны пулеметным огнем. Валялись три неразорвавшиеся лимонки. Мой плащ был продырявленный разрывными и трассирующими пулями. Правый обшлаг на груди был изрезан. На рукаве ниже локтя одни лоскутки. На обоих полах обугленные отверстия, а у самого незначительные царапины. После войны плащ где-то затерялся, а жаль. Надо бы сохранить как память о суровых днях военного лихолетья. В бане я задержался и этим совершил роковую ошибку. Подкатила машина с тремя автоматчиками, в которой сидел дед «мушка» и двое раненых. Через переводчицу последовала команда: В кузов! Вещей не брать. В Дашковке деда отпустили, раненых куда-то отвезли, а за мной захлопнулась дверь камеры. Концлагерь.

Фашистский концлагерь для партизан

На территории, огражденной колючей проволокой, ровными рядами выстроились погреба без крыш. Их наличие и численность определяли торчащие из земли дощатые трубы и люки с массивными железными запорами. Трубы без колпаков служат вентиляцией и одновременно освещением. За мной загремел запор и тишина. Разглядевшись в полумраке обнаружил 18 обитателей, в том числе 6 женщин. Никаких нар. Земляной пол и немного перетертой как мякина, соломы. Духота, теснота, полумрак. Тяжелый спертый воздух. Неволя. Только за колючей проволокой по-настоящему поймешь, что ты потерял. Сколько передумаешь, лежа на земляном полу, глядя в одну точку ничего не видящим взором. И только во сне ты чувствуешь себя свободным. Лагерь предназначался для «бандытэн» т.е. партизан, которые в свое время обращались с немцами довольно не гуманным образом. Вот и сгоняли они свое зло над безоружной жертвой. Допросы проводились с вечера до полуночи. Били страшно. Плетями. После допросов самостоятельно двигаться уже никто не мог. Конваиры волоком доставляли и вталкивали в камеру. Все лежали обычно на животе. Другую позу после допроса принять было невозможно.

Помню первый допрос

– Комсомолец? – Нет. – Почему? – Не приняли. – Значит, желание было вступить? – Нет. – Отвечай толком! – Плохо учился, вот и не приняли. – Дурной что ли? Ну и за плеть. Допрос и «черновую работу» вели свои полицаи, почти все с украинским акцентом «звэрыно». Немцы только тихо переговаривались с переводчицей. После допросов, сопровождающимися изуверскими пытками, наступает затишье. Дня три никого не вызывают. И это понятно: многие из-за побоев самостоятельно передвигаться не могут. Затем наступает волна перемещений – кого на расстрел, кого в Могилевский лагерь, кого в Германию. В отличие от ночных допросов эти мероприятия совершались днем. Загремит запор и в открытый люк подается команда. Такой-то и такой – на выход, с вещами. Какие у пленного вещи, но это уже говорит само за себя, что некоторым из названных жить осталось несколько часов. Уходили спокойно и уже поднимаясь по крутой приставной лестнице, среди гробовой тишины в полголоса слышалось: – Прощайте, ребята!

Последняя черта жизни

Наступил день, когда из открытого люка прозвучала моя фамилия. От яркого весеннего солнца прищурив глаза, ощутил легкое головокружение, это, видимо, от длительного пребывания в полумраке с тяжелым спертым воздухом, десятки раз пропущенным через легкие множеством людей. Наступила весна 1944 года. Было тепло и безветренно. По улице от сугробов рыхлого снега бежали ручейки. Вспомнилось, как в мирное время, идя со школы, мы делали и пускали кораблики, не считаясь даже с тем, что с бумагой до войны было туго. Над Дашковкой сделал полукруг наш штурмовик, дал несколько очередей с пулемета. Как мы были рады краснозвездному самолету. Наконец нам приказали взять лопаты и под конвоем двух немцев и двух полицаев повели за железнодорожное полотно в реденький ольховый кустарник. Немец каблуком сапога очертил контур двух ям и за работу. Влажный грунт оползал, от отрубленных корней ручейками текла глинистая вода. Я наивно думал, что это для укрытия охранников железной дороги. – Себе, – тихо сказал кто-то. Против нас на железном полотне остановилась дрезина. Подошли трое офицеров. Конвоиры приняли стойку смирно. У немцев на этот счет строжайшая дисциплина. Неожиданно рядом стоящий офицер, удивленно глядя на меня, произнес – Дэви! Я сразу же узнал этого толстяка, квартировавшего в 1942 году в Следюках в соседнем доме Бэзовых. Я туда по несколько раз в день ходил гулять к своему другу Володе. Немцы неоднократно привлекали нас, не считаясь с наши желанием, драить песком стремена, уздечки и многочисленные пряжки кавалерийской сбруи. Иногда под настроение угощали сигаретой, иногда конфетой «бом-бом», но чаще всего дружеским щелбаном. И вот вторая встреча и при каких обстоятельствах. О чем шел у них разговор сказать не могу, но по их жестам и взглядам в мою сторону не трудно было догадаться, что разговор шел именно обо мне. Вдруг один из конвоиров отделил меня от стальных и приказал посидеть отдельно. – Пойдешь обратно в лагерь. Возвращаясь в лагерь, я медленно передвигал ноги, не разбирая, что под ними лужа или яма. В камере все были крайне удивлены моим возвращением. Такое еще не случалось. На следующий день вместе с тремя девушками в сопровождении конвоя покинул концлагерь. Впереди ждала Германия. И в заключение: оказывается и среди врагов есть порядочные, так же и среди своих встречаются хуже врагов.

Репрессия

Партизан, взятых в плен и арестованных за связь с ними, немцы в живых не оставляют. В Германию на принудительные работы не отправляли из-за соображений безопасности, мало ли чего могут там натворить. Пред расстрелом проводился допрос с жесточайшими пытками. Немцев интересовало: фамилии командира и комиссара отряда, численность состава, вооружения, местонахождения, запанные базы, места хранения продовольствия и фуража, фамилии местных жителей, находящихся в отряде, откуда и кто поставляет медикаменты, фальшивые документы, соль и прочее. Добившись или нет интересующих их сведений, исход для всех один – расстрел. Такую же участь разделяли и родственники партизан. Расстреливали и старых и малых. Постройки подвергали огню. Метод устрашения не подействовал. Наоборот ответная реакция была такой, что все движение немцев как по железной, так и по шоссейной дорогах в ночное время прекращалось. Угоняли в Германию как и добровольцев, так и насильственно взятых путем облавы и арестов. Подозрительных лиц, которые представляли угрозу или неповиновение немецким властям, отправляли отдельно от усиленной охраны.

По вагонам!

Посадка потенциальных противников, т.е. подозреваемых за связь с партизанами производилось ускоренным темпом. В открытую дверь товарного вагона без стремянки, разумеется, буквально влетали. А причина в следующем: во-первых, все были молодые, во-вторых, и это главное, - подстегивали свирепые овчарки, охватившие нас полукругом и готовые в буквальном смысле растерзать в клочья, которых, как показалось, с большим усилием сдерживали на поводках конвоиры на дистанции чуть больше метра от нас. В вагоне ни нар, ни соломы. Окна зарешечены колючей проволокой. На полу не совсем подсохший коровий навоз. Теснота. Ни сесть, ни лечь. Вместе мужчины и женщины. Полный интернационал. Из удобства – дыра в полу, одна на всех. Поехали!

Побег

Застучали буфера вагонов, а потом послышался стук колес на стыках рельсов. Прощай Родина! Придется ли когда вернуться? Через какое-то время в пасмурную ночь кто-то оторвал колючую проволоку на окошке вагона, но первым прыгнуть никто не решался: во-первых, большая скорость, во-вторых, неизвестно как поведет себя охрана. Кроме этого железная дорога до войны у нас была двухпутная. Можно было угодить на полотно соседнего пути. И в этот момент из противоположного угла вагона послышался истерический крик: - Никому не убегать! Из-за вас нас всех перестреляют! В ответ послышались глухие удары. Паникер замолчал, а потом начал просить пощады. Выручило случайное обстоятельство. Наша фронтовая авиация наносила бомбовой удар по какому-то объекту. При очередном взрыве бомбы, на какое-то мгновение освещался участок пути. Этого было достаточно, чтобы определить место куда прыгать. При этом поезд начал сбавлять скорость, видимо, чтобы не обнаружить себя огненным шлейфом из дымогаровой трубы и тем самым не подставить себя под бомбовой удар. Я прыгал третьим. Повис на руках и оттолкнувшись коленками, отпустил руки. Несколько раз кувыркнулся. Ощутил касательный удар под ножки тормозной площадки по голове. Боли не почувствовал. Выждал, когда состав отойдет на безопасное расстояние, двинулся в сторону темнеющего леса. Где-то вдали послышались автоматные, а затем и пулеметные очереди. Видимо охранники обнаружили очередных беглецов. На опушке леса встретил товарища по несчастью. Вместе веселее. Рано утром он рискнул заглянуть в деревушку, крыши которой виднелись из-за косогора. Объяснил мне, что голодный как удав. Через некоторое время там послышались выстрелы. Назад он не вернулся, а я в этот момент постарался как можно дальше углубиться в лес. Шел в одиночку. Наученный горьким опытом пробирался только лесом и в ночное время, минуя населенные пункты. Днем отдыхал, вернее прятался в глухих урочищах. Направление Севера и Юга определял по народным приметам. Ночью – по расположению Большой Медведицы. Спал обычно под елкой, делая подстилку из сухого мха. Иногда просто на земле. Щавель помогал душить голод. Про волков даже и не думал. Немец опаснее. Молодость брала свое: простуда и другие заболевания обошли стороной. Однажды встретил партизан. Они подсказали мне, как двигаться в сторону Быхова, в какие деревни опасно заходить. Но при этом «обменяли» мою рубашку и ботинки на свои обноски. Не постеснялись даже того, что на ихней рубахе визуально прослеживалось наличие педикулеза. Я ее выбросил, сам остался в изрядно потрепанной куртке. Хорошо, что и так отделался. В те времена ходить было не безопасно. Могли убить кто угодно: полицаи, принявшие за партизана, а партизаны, посчитав за лазутчика. Но, а про немцев уже и говорить нечего. И вот я в Ходутичах, где и встретил день освобождения. Как память побега осталась выбитая чашечка на левом коленном суставе.

Освобождение

После побега я с большими трудностями добрался до Ходутич. Боясь заразиться тифом, я жил во дворе одной старушки. Спал под стрехой бани. Однажды в полночь проснулся от стука колес по настилу улицы. Песчаные участки дорог немцы выстилали бревнами. Сначала подумал, что движется немецкий обоз, но взволнованные и радостные голоса женщин заставили подняться и выйти за калитку. По улице двигались подразделения наших войск. Не сон ли это? Ведь только несколько часов тому назад здесь хозяйничали немцы. Стук колес с танковых пулеметов по бревенчатому настилу я принял за немецких обозников. Сон как рукой сняло. Солдаты были в плащ-палатках мокрые с ног до головы. И не удивительно – шли через луг, а росяная трава местами в полу рост и выше. Минут через двадцать в стороне Косич застучали станковые пулеметы. Били сразу несколько расчетов длинными очередями. Зловещее зарево полыхало над Косичами. С первыми лучами солнца появились пленные немцы. Они двигались под конвоем наших автоматчиков, на ходу вытирая кровь из разбитых носов и губ. Многие из наших солдат, в особенности молодых, идущих группами навстречу, с завидным удовольствием находили применение своим кулакам. Мы были беспредельно рады. Помогали солдатам нести 20-ти килограммовые противотанковые ружья, цинковые коробки с пулеметными лентами, тащить станковые пулеметы. Конвоировать пленных немцев обычно поручали старым солдатам. Те не спеша отведут в глубокий тыл. У молодых солдат хватало терпения довести их только до ближайшего леса или кустарника. И в расход! Якобы при попытке к бегству. Солдаты раздавали нам газеты, где вместо традиционного «пролетарии всех стран, соединяйтесь!» стояло: «Смерть немецким захватчикам!». За период оккупации с июня 1941 года мы были полностью лишены информации о положении дел в нашей стране и за рубежом. Мы узнали ранее не знакомые нам фамилии полководцев Жукова, Рокоссовского и д.р. Газета «Известие» в передовой статье писала: «Близок день, когда на всем протяжении границы могучего Советского Союза вновь станут незыблемыми! На долгие времена запомнят наши враги, что посягнуть на советскую землю – значит подписать себе смертный приговор».

Обычный день

К обеду основной поток войск прекратился. Передовые подразделения ушли вперед. Мы забрели на кладбище. На зеленой траве отдыхали солдаты, человек 18. По словам офицера это все, что осталось от роты. Почти все лежали на спине и, глядя в бездонное голубое небо, в полголоса пели грустную солдатскую песню «…Ой, как бы дожить бы до свадьбы, женитьбы…». Спазма сдавила мне горло. Подумалось, что через какой-нибудь час в некотором из них никогда уже не осуществиться свадьба-женитьба. А в метрах 100 от них на краю ячменного поля убивали пленных власовцев. Прикладами, а в основном сапогами. Потом с мертвых, которые не были забрызганы кровью, сняли мундиры и брюки и предложили нам. Я отказался и ничего не взял, хотя был как и все до крайности оборванный. Если бы с живых, то другое дело. Взял только пачку советских денег, червонцы. Среди пленных оказался один поляк. После короткого допроса последовала команда – расстрелять. Тут же курносый крепыш ударом сапога в грудь заставил пленного обратить на него внимание. Лязгнул затвор. К моему удивлению поляк закрыл ладонями лицо и горько заплакал. Тогда вмешался один офицер – Отставить! Он нам еще пригодится. Передадим его в польскую армию. Хочется отметить, что много раз приходилось видеть, как немцы расстреливали наших, но чтобы плакать, то впервые. Пленных немцев убивать не стали по весьма забавной причине как это потом выяснилось.

Возвращение из эвакуации

Сразу же после освобождения все бывшие эвакуированные ринулись в тыл по домам. На войне всякое бывает. Возможно немец возвратится. Бывали случаи, когда отдельные населенные пункты по несколько раз переходили из рук в руки. Шли в основном с небольшими узелками, неся и ведя за собой маленьких ребятишек. За годы оккупации народ обнищал и обносился до крайности. Лошадей немцы забирали для обоза, а коров и другую живность в котел для своих солдат. Обеспечения никакого не было. Довольствовались старыми запасами. На следующий день ушел и я. В Барколабово мост через Днепр был взорван. Саперы навели временный мост, на торчащих из воды обрубков свай. Было уже темно, когда вышел на Следюковское поле возле Дуровинки. Тихая, теплая ночь. Куда ни глянешь – всюду знакомые места: каждая тропинка, каждый кустик. Меня охватила какая-то безудержная радость. Хотелось петь, прыгать. Словами это трудно передать. Нужно самому пережить это. Я побежал на прямую к дому. Знакомый силуэт крыши отчетливо выделялся на фоне неба. От дома осталось только крыша и стены. Правда, одна стена была вообще вырезана. Видимо загоняли технику. За период эвакуации поле заросло бурьяном. В первые дни освобождения все мужское население было призвано в армию и отправлено на фронт. Сейчас трудно вообразить, как можно было выжить в таких условиях:все разрушено, ни живности, ни зернышка, ни картошины во всей деревне, ни зарплаты за труд, а про пенсию тогда и не слышали. Такого и слова не существовало. А купить ничего не было возможно. Все по карточкам, а они колхозникам не положены. А впереди голодная и холодная зима 1945 года. А как тогда дружно работали, как веселились! И для этого была веская причина: остались живы, прогнали немца, вернули свободу. Наши солдаты бьют врага в его собственном логове, война подходит к концу.

Жизнь начала налаживаться

В 1944 году в Следюках открылась школа начальных классов. Первыми учителями были Котлевская Антонина Лазаревна и Соловьева Анна Васильевна. Возобновили работу колхоза «Луч» и «Ильич». В хате Чярнякова П. открылась изба-читальня. Первым заведующим был Бэзов Николай. Образовали Следюковский сельский Совет (раньше он был Кузьковичским), председателем был Кулешов. Из Восточной Пруссии пригнали стадо черно-белых немецких коров, за которыми ездила учительница Кудактина Ольга Ульяновна. Колхозу воинская часть передала 20 лошадей.

Латыговская Мария Евдокимовна
26.03.1923

Родилась Мария Евдокимовна в деревне Ямное Быховского района в 1923 году, где и прожила до 15 лет, окончив 7 классов местной школы и проведя обычное в то время для сельских детей детство. Отец умер, когда было девочке всего 2 года. Кроме нее на руках у матери остался еще младший братишка. Известно, что одной тяжкую крестьянскую жизнь не осилить и мать вторично выходит замуж за вдовца с тремя детьми. Но и это не убавило, а прибавило хлопот. "Но жили дружно, — вспоминает Мария Евдокимовна, — работы не боялись. Хоть и детьми были, наравне со взрослыми работали по хозяйству дома, да и в колхозе старшим помогали". Но пролетело незаметно детство, окончена школа, впереди — выбор жизненного пути. Всю жизнь, сколько себя помнит, мечтала Маша стать медиком, помогать людям, побеждать их болезни. Потому и поехала на учебу в Быховскую школу медсестер, после окончания которой, еще вместе с тремя выпускницами, была направлена на работу в Краснополье.

"Шли пешком, – вспоминает Мария Евдокимовна, — какие тогда машины, одни телеги, на них и подъезжали". Всего лишь год довелось поработать в Краснопольской районной больнице молоденькой медсестре. Все мечты, все планы на будущее — все одним махом перечеркнула война. Как военнообязанная в июне 1941 года 18- летняя Маша Латыговская была призвана на военную службу и отправлена в Харьков на пересылочный пункт, где была назначена медицинской сестрой в санитарный поезд. Отсюда и начались долгие версты войны для "сестрички Машеньки" – так ласково называли ее бойцы.

Под Орлом получила свое первое боевое крещение, на их эшелон налетели немецкие бомбардировщики, а потом на бреющем полете стали расстреливать людей. "Что и говорить, страшно было, — вспоминает Мария Евдокимовна, — но долг медика — спасать жизнь, вверенных ему людей любой ценой". Рискуя жизнью, выносила она из пылающих вагонов раненых и прятала в укрытии. Но, спасая других, не уберегла себя, контузия до сих пор дает о себе знать сильными головными болями. Где только не пришлось побывать, какими дорогами войны не пройти старшему сержанту медицинской службы Марии Евдокимовне Латыговской. И везде она видела одну и ту же ужасающую картину: погребенные под руинами города, сожженные села, почерневшую от крови землю. И горе, безысходное горе миллионов ни в чем неповинных мирных людей, в размеренную жизнь которых, со страшной, разрушительной силой ворвалась война.

А еще жгла, как огонь, мысль, что родная Беларусь находится в оккупации, что хозяевами там теперь фашисты – звери в человеческом обличье, да их прихвостни – полицаи. Написав заявление: "Прошу отправить добровольцем на фронт", попала она в формировавшийся передвижной госпиталь, работавший чуть ли не на передовой, и с которым не расставалась уже до самого конца войны.

А сколько крови ей и другим, таким же молоденьким девчатам, довелось увидеть, сколько ран и страданий солдатских вылечить. И их ни с чем несравнимые взгляды, в которых застыл немой вопрос: "Сестричка, я буду жить?" И они, сестрички, делали все возможное, а подчас и невозможное для того, чтобы раненые бойцы снова становились в строй.

Приходилось кроме своей основной работы разгружать машины с ранеными, переносить их в операционную, а потом в палатки, грузить на транспорт, так как санитары не справлялись.

Только душа ее болела по родным местам, по маме и братику, ведь ни одной весточки не получила она от родных с самого начала войны. И даже не знала, живы ли они.

Но как только услышала сообщение Совинформбюро об освобождении Быховщины в июне 1944 года, сразу же попросила разрешения навестить родных, благо, что их передвижной госпиталь находился в то время недалеко от Новозыбкова. Ей был предоставлен краткосрочный 10-дневный отпуск. Маша навестила родной дом, мать. Брат в это время лежал больной тифом в Быховской больнице. Но главное было то, что живы ее родные, что жива и Беларусь, освобожденная от фашистской нечисти. Вернувшись на фронт, вместе со своим госпиталем дошла медсестра Латыговская до Польши. Недалеко оставалось до победного конца, но обострились нажитые за годы войны болезни, здесь, в польском городке Кутно и закончилась для Марии Евдокимовны война.

После продолжительного лечения со второй группой инвалидности ее комиссовали, и в сентябре 1945 года вернулась она на Родину, теперь уже насовсем.

Проработав год в Могилевской железнодорожной больнице, перевелась она в Быховскую райбольницу, в которой и работала до выхода на пенсию.

За тяжкий труд, за спасение жизней наших бойцов в годы войны, награждена Мария Евдокимовна орденом Отечественной войны I степени, многими медалями. А за добросовестный труд, чуткое отношение к больным и за общий 42-летний трудовой стаж – медалью "Ветеран труда".

Война застала меня в моей деревне Ямное. Семья наша была большая: отец с матерью и четверо детей. Немцы появились у нас быстро. Стали кур, овец ловить. Местный активист Павел Короленко с председателем сельсовета Иваном Пироговым ушли в окрестные леса сразу и начали собирать отряд.

Жить в деревне стало опасно. Молодежь стала уходить в лес, к партизанам. Первыми ушли в лес в отряд Киселева сестра Мария с подругой Соней Вашукевич, потом ушли и мы с подругами. В отряде я была медсестрой. Ухаживала за ранеными, обрабатывала и перевязывала раны, выполняла другую работу. Дефицита лекарств не было. Вскоре их отряд отправили за Друть в Сакинский лес, там пробыли три месяца, после чего началась блокада. Прятались в землянке, в болоте, раненых перевязывали, варили кашу. Было такое, что неделю ничего не ели. Когда возвращались домой, переходили через речку, промочили ноги, я подхватила воспаление легких. Долго болела. Вернувшись, домой увидели с сестрой, что дом наш сожгли. Кое-как дождались весны. А тут и Победа.

После войны работала медсестрой в МТС д. Лудчицы, а затем в детском садике совхоза «Воронино», оттуда и на пенсию ушла.

---

Негодкин Виктор Михайлович
(05.09.1925 – 07.09.2013)

Виктор Михайлович Негодкин родился 5 сентября 1925 года в д. Новый Быхов Быховского района. Когда началась война, окончив 8 классов, ушел в партизанский отряд им. Воробьева. Служил в составе 820-партизанского отряда, в 58-м запасном стрелковом полку, пулеметчиком в 1206-ом стрелковом полку 326-ой стрелковой дивизии. Полк Негодкина участвовал в форсировании речек Друть и Березина. Принимал участие в освобождении Литвы. В одном из боев при освобождении Литвы Виктор был серьезно ранен в обе ноги. Лечился в Саратове, Алма-Ате, а когда выздоровел, служил в Средней Азии в запасном полку.

После демобилизации Виктор Михайлович работал в торговой отрасли и заочно окончил Московский кооперативный институт. 12 лет он был бухгалтером Новобыховского сельпо, а последние годы – экономистом, бухгалтером, председателем профкома колхоза им. Кирова.

Активное участие в колхозном производстве Виктор Михайлович принимал, находясь на заслуженном отдыхе. Умер 7 сентября 2013 года.

Когда в деревню пришли немцы мне – бывшему восьмикласснику – пришлось днями отсиживаться на пойме или в недалеком лесу. В годы оккупации немцы забирали молодежь на работы в Германию. Многих увозили рыть окопы на передовой. Не все возвращались оттуда. Я ушел партизанить в отряд Воробьева в местные леса. Возле д. Дедово, в конце февраля 1944 года партизаны соединились с частями Красной армии. Молодых парней, закончивших 7 классов до войны, зачислили в учебный батальон. Нас учили стрелять из всех видов пулеметов и минометов, ходить в разведку, уничтожать вражескую технику. В составе 326-ой стрелковой дивизии мне пришлось проходить через Быхов. Изрядно потрепанные в районе Лудчицкой высоты немецкие войска отступили в район Чечевич к Бобруйску. В Быхове фашистов почти не осталось. Воинам батальона, в котором я воевал, было приказано окопаться около железнодорожной станции и дать бой фашистам на бронепоезде. Я должен был прорываться в сторону Могилева. Но, как оказалось, наши войска его остановили на другом участке фронта.

Сражаться с фашистами приходилось неоднократно. С боями мой полк форсировал речки Друть и Березину. Особенно упорно враг сопротивлялся, отступая к Литве. Освобождая эту республику, воины видели наглость гитлеровской пропаганды, используемой для запугивания литовского населения.

В одном из боев при освобождении Литвы меня серьезно ранили в обе ноги. Лечился в Саратове, Алма-Ате, а когда выздоровел, служил в Средней Азии в запасном полку.

После демобилизации работал в торговой отрасли и заочно окончил Московский кооперативный институт. 12 лет работал бухгалтером Новобыховского сельпо, а последние годы - экономистом, бухгалтером, председателем профкома колхоза им. Кирова.

Половцев Тимофей Мартынович

Половцев Тимофей Мартынович родился в январе 1913 года в деревне Городец Быховского района в семье крестьянина. В 1936 году окончил Могилевский зооветрыбфак, в 1941 году Витебский ветеринарный институт. В партизанском отряде с 26 июня 1942 года. Был рядовым, политруком роты, а с августа 1943 года комиссаром 1-го батальона 425-го партизанского полка Ф.Ф.Сухова. В 1943 году вступил в ряды коммунистической партии. После объединения с частями Красной армии воевал на фронте в составе 369-й стрелковой дивизии. 15.08.1944 на реке Беджа получил легкое ранение. Второе ранение получил в деревне Гигель 23.02.1945 г.

После войны начальник Быховской районной ветеринарной станции, был ветврачом Балоново-Селецкой МТС. С 1973 года на пенсии.

Награды:

• Орден Отечественной войны II степени
• Медаль «Партизану Отечественной войны» 1 степени
• Медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»
• Медаль «За отвагу»

Ещё в августе 1941 года, после оккупации района фашистами, имел связь с партизанскими группами Косарева Николая Артемовича, Куракина Николая Павловича, Лукашева Фёдора Ивановича.

В ночь с 24 на 25 июня 1942 года, когда на деревню Городец нагрянули каратели, мы с Цагельниковым Платоном ушли в лес. За речкой Ректа мы встретили партизан и нас зачислили в отряд. Перешли из городецкого в кучинский лес, где встретились с отрядом Марусова, в котором и остались.

28 июня 1942 года группа партизан направилась в деревню Кучин, где стоял карательный отряд Барчина. Отбили две повозки, где были продукты питания, предназначенные для карателей. Полицаи бросили даже пулемёт с дисками, который пригодился объединённому отряду. Завязался бой с карателями. Партизаны, погрузив убитого и раненых на повозки, перешли в сорочинский лес.

В это время в районе начал действовать отряд окруженцев, которым командовал Сухов Федор Фомич. В конце 1942 года были созданы отдельные отряды Марусова и Сухова. В 1943 году в отряде Сухова насчитывалось уже свыше тысячи партизан и из него выделился самостоятельный отряд Денисова. В отряде Сухова были три батальона. Первым командовал П. Цагельников, вторым — И.Л. Альховиков, третьим— И. Еременко. В октябре 1943 года мы втроем, Альховиков Иван, Щеглов и я, отправились в разведку на станцию Тощица. Когда возвращались назад, зашли в деревню Дедово. Вдруг на улице появились немцы. Мы бросились к лесу. Когда я перепрыгивал через плетень, немец схватил меня за воротник пальто и оторвал его, подоспевший Альховиков кулаком оглушил немца. Нам удалось спастись.

В 1943 году разгромили немецкие гарнизоны в деревнях Городец, Вендорож, Пуща, Башково, Другучаны.

В 1943 году наш отряд вошел в состав 2-й Быховской военно-оперативной группы. Вместе с группой я принимал участие в peльcoвoй войне на переездах Тощица, Золотое Дно.

В феврале 1944 года нас блокировали немцы в кличевском лесу. Не было хлеба, соли. Пришлось съесть 40 немецких лошадей-тяжеловозов, захваченных нами ранее. Ели сырое мясо, костры не жгли из-за немецких самолётов. 25 феврали 1944 года прорвали блокаду и в районе Дедово, соединились с нашими войсками. Партизан отвели в деревню Поляниновичи. Меня направили в 53-й запасной полк, после обучения в нём попал в 369-ю стрелковую дивизию 2-го Белорусского фронта.

Участвовал в боях за освобождение Беларуси, Польши, Восточной Пруссии. Дважды ранен. Демобилизован в ноябре 1945 года.

Летом 1942 года началось наступление немецко-фашистских войск на Кличевский партизанский район, в котором целых четыре месяца была установлена советская власть, действовали советские законы. Этот небольшой и независимый клочок земли не давал гитлеровцам покоя. Покорить его, чего бы это ни стоило, уничтожить его хозяев – партизан стало задачей 4-х дивизий, снятых с фронта, частей охраны и полиции. В наступление на партизан были брошены: авиация, артиллерия, танки, миномёты. Больше месяца длились тяжёлые блокадные дни. Не хватало оружия, продовольствия. Перед концом блокады обессиленный в многодневных боях отряд Григория Павлова попал в окружение возле деревни Кучин. В отряде оставалось чуть больше ста человек. Заканчивались боеприпасы. Заместитель командира отряда, комсомолец Яков Фёдорович Кавширко предложил подобрать группу добровольцев для прикрытия выхода отряда. Другого выхода не было. Добровольцами стали двенадцать человек, все комсомольцы, во главе с Кавширко. Старшему Я. Кавширко было в то время двадцать два года, младшему, ещё школьнику, Володе Валенде – всего лишь шестнадцать лет. Когда группа была уже укомплектована, к лейтенанту подошел тридцати восьмилетний коммунист Лейбович с просьбой оставить и его. Гитлеровцы быстро поняли, что партизан очень мало и бросились на них. Долго продолжался этот неравный бой. Всё меньше и меньше выстрелов слышалось в ответ фашистам. Выбывали только мёртвые. Живые, истекая кровью, бились до последнего. Все герои погибли, но ценой своей жизни они спасли товарищей. Товарищи умерших сочинили в намять о них песню:

Их было тринадцать.
Грозно и смело
За Родину бросились в бой.
И летнее солнце на миг потемнело.
Померкло от грозной отваги такой.
Их было тринадцать.
Дела боевые.
Во славу родной и любимой страны.
Немеркнущим светом, вечно живые,
Горят на знамёнах священной войны.

Лишь после стало известно, что героев было не тринадцать, а семнадцать. Во время боя к группе присоединились четверо ребят из отряда Марусова.

Долгое время на место гибели товарищей собирались бывшие партизаны, чтобы ещё раз вспомнить о тех, кто ценой своей жизни спас от смерти своих товарищей.

---

Рябцев Егор Афанасьевич
(10.02.1920 - 12.04.2009)

Рябцев Егор Афанасьевич родился 10 февраля 1920 года в д. Следюки Быховского района. В 1940 году был призван в армию, служил в Карпатском военном округе.

В начале войны нас перевели на реку Буг. В первые дни войны я был ранен и оказался в плену, но сумел сбежать. Я долго полз, пока не приполз к хутору. Там меня приютил украинец. Попасть в свой полк я больше не смог. И я опять попал к немцам. Нас погрузили на машины и приготовили к отправке в Германию. Но во время налёта советских самолётов машины загорелись. Люди пытались бежать, но немцы стали стрелять по убегающим.

Я сумел спастись, но наших людей, очень много погибло. Но я был всё-таки схвачен и отправлен в Германию. Попал в самое сердце Германии, в лагерь для военнопленных. Из лагеря бежал. Все, кому удалось тогда бежать из лагеря, шли в основном ночью, прячась от немецких постов. Этот побег для меня и других оказался удачным, нам удалось перейти линию фронта. Я попал во взвод под командованием Тимошенко и воевал с ними до конца войны. Воинское звание у меня было рядовой. Победу я встретил в Германии. Получил орден Великой Отечественной войны, медали «За боевые заслуги», «Георгия Жукова». С войны пришёл инвалидом 2-й группы. После войны женился, работал плотником в совхозе «Воронино».

Рыбалко Мария Петровна

Родилась в 1934 году в деревне Дуброва.

Войну помню. Как только началась война, мы с мамой забрали корову и ушли в лес. Какое-то время жили там, а потом решили вернуться в деревню. Но когда пришли, то узнали, что в нашем доме живут немцы. Мы стали жить вместе с немцами. Было страшно. Помню, как они меня били, чтобы я носила им воду. Усаживали нас с мамой у окна, чтобы видели, если партизаны будут наступать и стрелять – нас убили бы первыми.

Была ребёнком, а помню, как немцы вывели нас за Дуброву, построили в шеренгу и скомандовали стрелять. Но кто-то не разрешил нас убить.

Помню конец войны. Немцы отступали и хотели нас всех расстрелять, но в последнюю минуту нас спасли свои. А потом мы ходили на дорогу, носили еду солдатам, которые гнали немцев.

Сидорова (Титова) Лидия Александровна
(1923-2015)

Родилась 10.12.1923 года в д. Ветренка Быховского района. Семья проживала на стекольном заводе "Ильич" Быховского района. С 1955 года живла в посёлке Годылёво. С 1959 г. работала в отделе кадров на "торфопредприятии Годылёво", ныне ОАО "Торфопредприятие Днепровское" сначала секретарём, потом инспектором по кадрам, начальником отдела кадров. В 1971 году ушла на пенсию.

Во время нападения гитлеровской Германии на нашу Родину мне исполнилось 18 лет. Варварское нападение нанесло нашим сердцам тяжёлую, как моральную, так и физическую травму. После объявления о войне по радио, на заводской площади состоялся митинг. Мы, комсомольцы, сразу же включились в борьбу против фашистов. Установили патрулирование по опушкам леса, в посёлке оказывали помощь беженцам, которые проезжали через наш посёлок. В середине июля к нам начали поступать раненые бойцы, которым после кровопролитных боёв пришлось отступать.

Фронт отошёл далеко на восток, а со стороны Могилёва по-прежнему слышались взрывы бомб и снарядов. Почти весь июль 1941 года советские войска продолжали защищать окружённый со всех сторон Могилёв. После 23-дневной героической обороны г. Могилёва бойцы 61-го корпуса группами выходили из окружения и накапливались в наших лесах.

Мне запомнился день, когда в наш посёлок ворвались фашисты на мотоциклах, автомашинах. Сразу же бросились к сараям и стали вытаскивать кур и свиней, грабили магазины, склады, крушили мебель в клубе и детских учреждениях. Через несколько дней расстреляли коммуниста Рудковского.

Помню, как по заданию командования отряда мы с Зоей Лобковской разведывали переправу через Проню в районе Пропойска (Славгород). Вместе с отрядом Бакунина пошли в нелёгкую дорогу. Пять месяцев продвигались по вражеским тылам. В декабре 1941 года группа прорвалась через линию фронта в районе Тулы и соединилась с частями Красной армии. По пути следования к Брянским лесам дважды отбивали у немцев обозы с награбленным добром и раздавали советским гражданам.

После войны Лидия Александровна вернулась на Быховщину.

---

Старовойтов Лукаш Филиппович
(01.07.1924)

Родился 01.07.1924 г. в д. Виляховка Быховского района Могилевской области. Окончил 4 класса школы в д. Виляховка.

В 1941 году 17-летним юношей ушел в партизаны. 3 месяца обучался в д. Славия. В 1943 году освобождал Быхов, д. Новый Быхов, Таймоново, Могилев, Минск. В 1944 году попал на фронт, в часть 45 артиллерии. В 1944 году освобождал Данциг, участвовал при форсировании р. Одер. За освобождение Гродно награжден медалью «За отвагу», за освобождение Могилева – медалью «За боевые заслуги». За форсирование р. Ордер награжден орденом Славы 3 степени. Имею 12 Сталинградских благодарностей за освобождение городов от немецко-фашистских захватчиков. Награжден орденом Отечественной войны, орденом «Красной Звезды», медалями: «Ветеран труда», «50 лет освобождения Беларуси», «60 лет освобождения Республики Беларуси от немецко-фашистских захватчиков».

В 1946 г. вернулся в д. Виляховка. С 1947 г. работал животноводом в колхозе. В 1949 г. женился на Александре Ивановне. Вырастили троих сыновей. На пенсию вышел в 1984 г.

---

Спичекова Евдокия Михайловна
(06.05.1925)

Я, Спичекова Евдокия Михайловна, родилась 6 мая 1925 года в деревне Лубянка Быховского района. В 7 лет пошла в школу, проучилась один год, а дальше учиться не было возможности. Вся беда была в том, что когда мне было 8 лет, моего отца посадили в тюрьму за то, что он по ошибке мешок пшеничной муки высыпал в отсек с ржаной мукой. Я не могла дальше учиться лишь потому, что некому было лапти плести. Сейчас читаю слабо, знаю только то, чему научилась уже около своих детей. Летом отца отпустили, но уже учиться было некогда, так как надо было помогать отцу пасти коров.

Летом 1941 года, мы пасли коров и увидели, что идут красноармейцы, но откуда не возьмись, налетели немецкие самолеты и стали бомбить. Они бомбили не нас, а наших солдат, среди них были раненые. Двоих раненых мы подобрали и привели кое-как домой. Дома их перевязали, лечили, кормили, чем могли. Где они делись, не помню, но знаю, что ребята были из Хотимска.

В 1941 году по деревне Резки, где мы уже потом жили, потому что в Лубянке наш дом сгорел, проходило большое количество немцев. Было всё: и слёзы, и кровь, и страх, и ужас. Очень тяжело всё вспоминать, сильно болит душа.

В 1942 году на какое-то время наступило затишье, даже свадьбы справляли, но не такие же, как сейчас, а примитивные, но считалось, что была свадьба.

Потихоньку жили, помогали партизанам, хотя сами сильно голодали. Но не знали, что в деревне жил кузнец-предатель. Немцы сделали засаду, побили молодёжь, забрали скот, мужчин и 28 человек расстреляли, многих сожгли живьем. После похорон, когда люди вернулись с кладбища, началось наступление немцев. Кто бежал в лес, кто в болото. Я тоже жила в лесу четыре дня. Родные думали, что умерла, ведь была в одном платье и без пищи, трудно было, но домой пришла.

В апреле 1944 года нас, кого схватили немцы, погнали в Глухскую Селибу. Там нас заставляли работать: день по полю бороны таскали, а на ночь закрывали в сарай, как скот. А потом всех собрали, погрузили и повезли в Могилёв, потом в Шклов, пересадили в вагон-телятник и в Германию, в лагерь. Лагерь был окружён колючей проволокой. Мы сидели голодные, вшивые, под дулом автомата. Потом приехал хозяин и забрал нас на фабрику.

Я жила в бараке, работала электросварщиком, от искр упало зрение, потом меня поставили работать на тисках. Но долго не продержали, потому что была очень слаба и не было сил их зажимать. Потом перевели мыть бензином бочки. Всё это время ходила в одном грязном, рваном платье и в лаптях. Через некоторое время мне дали деревянные босоножки, но ходить я в них не умела и осталась босой. Хуже, чем эта работа (смывать номера с бочек), наверное, не было. Отдохнуть не давали ни одной минуты, руки до крови разъел бензин, раны кровоточили, было очень больно и страшно.

Бочки после меня красил поляк, почему-то один бок в зелёную краску, другой бок в голубую. Единственное желание было - умереть. Потом меня, обессиленную, забрали в концлагерь. Двое суток везли на запад в закрытом вагоне, в дырочку видела, что переезжали Рейн. Болела тифом, не вставала 21 день, потом – дизентерией. Я не знаю, почему они меня не убили, ведь я была уже при смерти. Кто и как помогал, уже помню смутно.

9 апреля 1945 года пришли на завод и узнали, что нас освободили. Все кинулись грабить какие-то магазины. Хотя был издан указ, что ничего брать нельзя, но люди не хотели ничего слушать и я, вместе с другими женщинами взяла себе платье. Вот здесь-то я уже переоделась в другое, чистое платье. Это было впервые за всё время войны. Потом нас повезли в Белосток на допрос: спрашивали, как попали, почему, чем занимались и многое-многое другое. Затем заполнили анкету, и нас всех отпустили домой и больше никуда не вызывали, поверили, что мы не сами поехали в Германию».